по материалам рубрики в «Иностранной Литературе». В ИЛ номер 7 за 2026 год продолжается путешествие вглубь английской поэзии и хотя автор этих записок понимает, что борьба с ветряными мельницами культуры упадка дело пустое, но в контексте нашего все еще длящегося труда «Очерки русской культуры», пройти мимо подобного котлована зияющих высот практически невозможно. Так глубоко авторы некогда почтенного журнала английскую поэзию еще не закапывали.
Но есть забавный нюанс, существует еще одна более ранняя публикация, где автор (Тимур Василенко) копает на том же материале, однако более широко, ибо он привлек большее количество неудачных попыток перевода этого уже хрестоматийного стихотворения Йейтса, и тоже попытался дать им оценку, но тоже бросил это дело на пол дороге. Вот здесь, публикация за 2021 год:
https://timur0.livejournal.com/444805.html, ценность ее сравнима с обсуждаемой работой А. Корчевского. Тут, конечно, не плагиат, а неведение и лень автора рубрики и редакции, не удосужившихся пошерстить по сусекам сети или спросить у ИИ, не писал ли кто еще подобную ахинею.
Однако, первая мысль там крайне плодотворна: «Кто-то из наших византинистов - то ли Аверинцев, то ли Иванов - рассказывал, что однажды в отпуске в отеле разговорился с каким-то американцем. Ничего не значащий разговор, small talk. И его собеседник спрашивает: "чем вы занимаетесь?" - "изучаю поэзию Византии" - (после небольшой паузы) "наверное, это очень интересно, изучать поэзию выдуманной страны".
Ошибка собеседника понятна: о Византии он наверняка знает только из хрестоматийного стихотворения Уильяма Батлера Йейтса "Плавание в Византию", о котором мы тут и поговорим…»
Поговорим и мы.
Действительно, интересно же покопать, как русские поэты воспринимали эту самую Византию, в отличие от Йейтса или с ним в унисон, учитывая то, что собственно православие суть наследие Византийского христианства и название Третий Рим возникло по ассоциации с Римом Первым и Вторым, отсюда уже вечное сражение западников и славянофилов, деспотичного Востока с либеральным Западом. Скорее всего, этот факт Йейтса совсем не интересовал в отличие от Мандельштама.
Айя-София — здесь остановиться
Судил Господь народам и царям!
Ведь купол твой, по слову очевидца,
Как на цепи, подвешен к небесам.
И всем векам — пример Юстиниана…
Или, другими словами, здесь два поэта согласны друг с другом.
Процитируем мысль из обстоятельной и профессиональной работы издания получше Иностранки…
https://thelondonmagazine.org/article/w-b-yeats-and-sailing-to-byzantium/ «Византия не только начиналась как греческая колония, но и в период правления римского императора Юстиниана (527-565 гг. н.э.), который Йейтс предпочитал, была очень космополитичным сообществом, где греческий язык был преобладающим. Йейтс также считал, что по сравнению с греческой культурой римская культура была декадентской. Кажется очевидным, что в этом стихотворении Византия представляет собой то, что для Йейтса было идеальным социальным порядком, в котором была бы возможна творческая духовная жизнь для всех. Он противопоставляет это своей собственной современной цивилизации, которая казалась ему всё более недуховной, материалистической и декадентской.»
Однако, с Мандельштамом не все так просто… вот что он пишет в своих «Заметках о поэзии»:
«…византийские монахи — навязали языку чужой дух и чужое обличье… всякая интеллигентская словесность, то есть «Византия», — реакционна. Все, что клонится к обмирщению поэтической речи, то есть к изгнанию из нее монашествующей интеллигенции, Византии, — несет языку добро, то есть долговечность, и помогает ему совершить подвиг самостоятельного существования в семье других наречий.»
Тут Мандельштам скорее западник, католик или протестант, чем православный по месту рождения. Как и Бродский, тоже тяготевший к протестантизму. И описавший «Византию» в «Путешествии в Стамбул» крайне нелицеприятно. Но это не о христианской ипостаси Византии, а пришедшему на смену ей Исламу.
«Деваться Руси от Византии было действительно некуда, подобно тому, как и
Западу от Рима. И подобно тому, как он зарастал с веками римской колоннадой и
законностью, Русь оказалась естественной географической добычей Византии.»
и
«Единственно, что Византия растеряла по дороге на Север, это свои замечательные ереси, своих монофизитов, свой арианизм, своих неоплатоников и проч., составлявших самое существо ее духовного и литературного бытия».
Получается, что Бродский здесь, как и Йейтс, Византию или ее образ, ценит высоко.
Запомним, что все три поэта в один голос говорят о духовном и литературном бытии.
Но вернёмся к стихотворению. Сам Йейтс объяснил его так « В заметках к радиопередаче 1931 года Йейтс писал: “ Когда ирландцы иллюминировали Книгу Келлс и создавали украшенный драгоценными камнями посох , ныне в Национальном музее, Византия была центром европейской цивилизации и источником её духовной философии, поэтому я символизировал поиск духовной жизни путешествием в этот город”. А ранее «в 1925 году он опубликовал «Видение», свою схематическую модель процесса исторических изменений и систему личных и исторических архетипов. Он описал его как “…последний акт защиты от хаоса мира…”. В нём он писал, что Византия объединила эстетическую и практическую жизнь» (цитата из статьи по ссылке выше). А «город» Византия это образно говоря Град (Божий), а не выдуманная работником Иностранки Корчевским ( а до того Витковским ) столица Византий государства Византия, дабы влезть в размер, вся Империя, ее культура.
Интересно, что тему Византии поэт продолжил в одноименном стихотворении, о котором стоило бы поговорить подробнее, но место не позволяет, увы.
Византия
Отступают нечистые образы дня;
Спит Империи пьяная солдатня;
И эхо в ночи молчит, песня дорог,
Лишь отзвучал храмовый гонг,
Для звездного купола явно тлен
Человека суть,
Его сложный путь,
Ярость и грязь человеческих вен.
Образ вижу, человек или тень,
Не человек, а тень, образ, скорей, не тень;
Цевки Аида, плетя мумий рядно,
Тропу выпрямят заодно.
Ко рту пересохшему, только держись,
Рты задыхаясь взывают вовек;
Тебе салют сверхчеловек.
Это смерть-в-жизни и в-смерти-жизнь.
Больше чудо, чем птица или дело рук,
На золотой ветви из звезд сидит,
Как петух, оглашая Аид,
Или, клянусь злой луной, глумясь
Во славу просто металла куска
Обычной птицы или листка
На всех путях, где кровь или грязь.
На императорской мостовой
Мелькает огонь, его никакой
Бурей не смять, из огня огнем,
Коль кровью зачатые духи в нем
Придут, пути ярости перебрав.
В танце конца нас,
В агонии, в экстаз
Впав в огне, не способном обжечь рукав.
Оседлайте дельфинов, кровь и грязь
Духов их! Кузни потоп прекратят враз,
Златокузни, имперский вал!
Мрамор, танцевальный зал,
Разбивают горькую ярость наших путей,
Образы те, что навряд
Свежие образы породят
Гонгом пытаемых древних морей.
Именно «златокузнецы», художники, творцы связывают два стихотворения и две цивилизации – греческую и христианскую, искомая нашей цивилизацией утерянная связь времен.
Но вот само обсуждаемое стихотворениe:
https://www.poetryfoundation.org/poems/43291/sailing-to-byzantiumА если изложить содержание по-русски, то:
I
Это не страна для стариков. Молодые
В объятиях друг друга, птицы на деревьях,
—Умирающие поколения — под их песню,
Лосось, моря, полные скумбрии,
Рыба, животные или птица, восхваляют все лето,
Все, что рождается, рождается и умирает.
Увлеченные этой чувственной музыкой, все пренебрегают
Памятниками нестареющего разума.
II
Старик — всего лишь отбросы
Истерзанная одежда на палке, если только
Душа не хлопает в ладоши и не поет, и не поет громче,
За каждый лоскут в смертном одеянии,
И нет школы пения, кроме как изучения
Памятников в их собственном величии;
И поэтому я переплыл моря и прибыл
В святой город Византию.
III
О мудрецы, застывшие в святом огне Божьем,
Как в золотой мозаике стены,
Выйдите из святого огня, кружась в вихре,
И станьте учителями пения моей души.
Испепелите мое сердце, измученное желанием,
И привязанное к умирающему животному,
Он не знает, что это; и соберите меня,
В искусственность без притворства вечности.
IV
Однажды выйдя из природы, я никогда не приму,
Свою телесную форму от чего-либо природного,
Кроме такой формы, какую создают греческие ювелиры,
Из кованого золота и золотой эмали,
Чтобы не дать уснуть сонному императору;
Или посадить на золотую ветвь, чтобы петь,
Владыкам и дамам Византии,
О том, что было, или проходит, или грядет.
Итак, в первой строфе «эта страна», воображенная Византия, уподобляется музыке, музыке сфер, скорее всего «Музыка сфер — это древнегреческая философская концепция, созданная Пифагором и развитая Платоном и Аристотелем. Она утверждает, что движение небесных тел издает не слышимую земным ухом божественную гармонию». Чувственность музыки и страны скорее всего сексуальная, атрибут молодости. Во второй строфе начинается тема возращения к истокам, дабы возродить угасшее пение и сексуальность. В третьей – обращение к образам, написанным золотом или к златокованым изделиям на стенах, с просьбой вернуть дар. В четвертой строфе удивительная мысль о метаморфозе после смерти, вдруг отвергающая все ранее сказанное, ибо золотой соловей на ветке – это, скорее всего, отсылка к заводному соловью из сказки Андерсена, то есть к птице сломанной. Впрочем, сам Йейтс дает такое пояснение: «"Есть запись о золотом дереве с искусственными птицами, которые пели. Дерево находилось где-то в царском дворце Византии. Я использую его как символ интеллектуальной радости вечности, в отличие от инстинктивной радости человеческой жизни".
Вот все что нужно знать переводя этот шедевр Йейтса, немного, не правда ли?
Но не абсурдный текст, представленный ведущим рубрики в качестве дежурной преамбулы, из которой выясняется, что автор не понимает стихотворения, а местами толкует его с точностью до наоборот, что напоминает труды Кружкова. ( см здесь
http://www.inostranka.ru/data/documents/2026-07_IL-2.pdf , весь текст этой публикации труднодоступен сейчас, как и все номера ИЛ.)
Как всегда, там заложена мысль в соответствии с либеральной идеологией издания, что всякий текст имеет художественную ценность, но может грешить отдельными недочетами. Например, Корчевский искренне удивляется, что Витковский говорит – «Византий», а всем остальным это в голову не пришло. Хотя при переводе Byzantium на русский язык, это однозначно – Византия, а не выдуманный город, чтобы влезть в размер. Конечно, имя Сольвейг в иностранном языке может оказаться мужского рода, принадлежа женщине, но не в русском. Вспоминается опыт Маршака, превратившего однажды Лорелею в Лорелея… Или хамское высказывание – «но не ту ли же самую мантру собирается повторять автор, превратившись в заводного соловья». Или забавный казус: «у Эппеля действует экзотический лосось с ударением на первый слог», но и сам Корчевский грешен, смещая ударение, Это к вопросу о бревне в собственном глазу.
Предшественник Корчевского в упомянутом выше обзоре заявляет «Переводили это стихотворение несколько раз и переводили очень хорошие переводчики. Удача улыбнулась отнюдь не всем». Очень хорошие там это Кружков (претендующий на роль интерпретатора Йейтса в русском мире), Витковский – основатель школы «Век перевода» и Пробштейн (не попавший в обзор Корчевского), хотя автор разбора полагает, что это идеальный перевод, если не считать Кружковского…
А. Эппель ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ
Автор сетевого разбора пишет: «Смущает меня только конец второй части: "нет знанья выше искусства - я поплыл в Византию". Как одно следует из другого? Отмечу, что эта непонятка присутствует почти во всех переводах». И замечает, что перечитал этот текст не раз, но ничего не понял.
Тут старых нет. Здесь молодость живет
В объятиях друг друга. Птичья трель —
Песнь поколений, их в века исход,
В протоках лосось и в морях макрель —
Всё славит лето: рыба, птица, скот,
Зачатье, зарожденье, колыбель.
Всяк в любострастном гимне пренебрег
Всем, что бессмертный интеллект сберег.
Птичья трель – это не песнь поколений, зачатье и колыбель лета она не славит. Музыка чувств не обязательно похотлива. Этот вариант пример неверных слов, расставленных в безумном порядке и далее такая же сумятица, смысла не имеющая вовсе и лапотный финал «для барынь и господ», русская культура возвращается в Византийскую деспотию. Тут мы Эппеля и оставим (полный текст по ссылке выше).
Г. Кружков ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ
I
Нет, не для старых этот край. Юнцы
В объятьях, соловьи в самозабвенье,
Лососи в горлах рек, в морях тунцы —
Бессмертной цепи гибнущие звенья —
Ликуют и возносят, как жрецы,
Хвалу зачатью, смерти и рожденью;
Захлестнутый их пылом слеп и глух
К тем монументам, что воздвигнул дух
Здесь, по крайней мере, пение и зачатие не включаются в один образный ряд. А вот юнцы, тунцы и жрецы включены, да еще на рифмах. Но совсем плохо то, что из всего сущего остались только морепродукты. Сквозной образ музыки тоже не вместился в столбик. Как и противопоставление чувства разуму, к коему дух отношения не имеет,
II
Старик в своем нелепом прозябанье
Схож с пугалом вороньим у ворот,
Пока душа, прикрыта смертной рванью,
Не вострепещет и не воспоет —
О чем? Нет знанья выше созерцанья
Искусства не скудеющих высот:
И вот я пересек миры морские
И прибыл в край священный Византии
Если чучело здесь образ нелицеприятный, то смертное состояние души и ее облачение назвать рванью то самое бесчувственное поэтическое хамство, скорее характерное для школы Витковского. Но сквозная метафора искусства пения исчезла. (ср. «И нет школы пения, кроме как изучения/Памятников собственного величия». Созерцание, как правило, антитеза знанию. А величие не следует менять на высоты, тем более что все стихотворение это жалоба на скудеющее величие собственной поэзии и плоти.
Я. Пробштейн ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ
Здесь старикам не место. Молодых,
Сплетающих объятья, славят птицы,
И смертные в своих путях земных -
Кишит макрель в морях и нерестится
Лосось, - моря, леса подвластны гимнам их, -
Все, что с рожденья к смерти устремится,
Забудет ради чувственного лета
Нетленные творенья интеллекта.
Возникает ощущение плагиата, то ли Кружков почитал Пробштейна, то ли наоборот. И тоже, как у коллеги, в круговороте природы осталась одна морская живность, да еще поющая, как сирены, видимо. Зато музыка сменилась чувственным летом, хотя в Турции жарко круглый год, и получается, что Йейтс едет на воды погулять развратно.
Как пугало в обносках, вот - старик,
Но лишь душа проглянет из обличья,
Запев, захлопает в ладоши - вмиг
Ничтожество исполнится величья.
Наукой пенья тайны не постиг,
Но смог урок наследия постичь я,
И потому, преодолев стихии,
Приплыл в святую землю Византии.
Начато во здравие, но дальше там сказано обратное, не наукой пения, а науку пения! И как заметил сетевой рецензент не понятна связь двух предложений.
О, мудрецы в божественном огне,
Как в золотой мозаике настенной,
Гармонией сойдя ко мне извне,
Повелевайте и душой смятенной,
И сердцем зверя дряхлого во мне,
Желаньем хворое, что красоты нетленной
Не ведает - возьмите же меня
В сияние бессмертного огня.
Тут тоже явные несуразицы. Вихрь антитеза гармонии, если не «сумбур вместо музыки» и хворое не желанием, а – не ведая желанья.
Покинув плоть, не облачусь вовек
Я в форму естества - мне б даровали
Ту форму, что вдохнул искусный грек
В златой узор на золотой эмали,
Дабы сам император сонных век
Не смог смежить. Или - в дворцовой зале
Петь с ветви золотой, чаруя знать, -
О прошлом, вечном, будущем вещать.
Финал не плох, но выражение «император сонных век» отсылает к «лев, исполненный очей» что смешно, когда бы не было так грустно. Кроме того, поэт не знает разницы между словами златой и золотой. Но сетевой прав, тут много удачных фрагментов. И понятно, почему Корчевский не включил это в подборку.
Переходим к совсем плохим интерпретациям.
Е. Витковский. ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЙ
I
Здесь места дряхлым нет. Зато в разгаре
Неистовые игрища юнцов;
Реликты птичьих стай в любовной яри,
Ручьи лососей и моря тунцов, –
На суше, в море, в небе – каждой твари
Отлетовав, истлеть в конце концов.
Здесь угашает страстная побудка
Нестарящийся пламенник рассудка.
II
Подобен был бы муж преклонных лет
Распяленным, ветшающим обноскам,
Когда бы дух его не пел в ответ
Любым в юдоли внятным отголоскам;
Но голос есть, а школы пенья нет –
Пренебрегать ли вожделенным лоском?
Затем, преодолев моря, я рад
Византий созерцать, священный град.
III
О мудрые, из пламени святого,
Как со златых мозаик на стене,
К душе моей придите, и сурово
Науку пенья преподайте мне,
Моё убейте сердце: не готово
Отречься тела бренного, зане
В неведеньи оно бы не взалкало
Искомого бессмертного вокала.
IV
Мне не даёт неверный глазомер
Природе вторить с должною сноровкой;
Но способ есть – на эллинский манер
Птах создавать литьем и тонкой ковкой
Во злате и финифти, например,
Что с древа рукотворного так ловко
Умеют сладко василевсам петь
О том, что было, есть и будет впредь.
Случай Витковского крайне любопытен. В свое время разбирая творчество любимого ученика основателя школы «Века Перевода», некоего А. Кроткова на примере забойного переложения «Вернеры Андиомеды » А. Рембо, мы назвали этот стиль цитатой оттуда, а именно «зад на створки развело». Суть в том, что, не умея выразить экспрессию стихотворения, поэт прибегает к экстремальной лексике или к словарю извращенному.
Именно здесь такой случай. Хотя в оригинале Йейтса вообще нет экспрессии.
Неистовые, любовной яри, распяленным… и неологизмы – отлетовав, угашает, пламенник… и невозможная смесь словаря – реликты, побудка и юдоль, зане, искомый и вокал, сразу три пласта вокабулярия. Короче говоря, смесь устава караульной службы и трелей соловья… уму это действительно не постижимо, а чувства вызывает отвратные. Но видно, что человек образованный полиглот, знает умные слова – василевс и финифть. Что уж там говорить о роде города Византия. О смысловых ляпсусах текста говорить уже не приходится.
Корчевский замечает, что «хотя Гаспаров перевел белым, свободным стихом, произведя тем самым неплохой подстрочник ». Высказывание само по себе безумное, ибо если это подстрочник, то не перевод, а если белый, то не свободный (верлибр), ибо в белом стихе есть размер и ритм, но нет рифмы, тогда как в свободном стихе нет ни рифмы, ни строгого размера. Но хорош ли подстрочник нашего выдающегося стиховеда и уникального мыслителя?
М. Гаспаров ПЛАВАНИЕ В ВИЗАНТИЮ
Нет обители тем, кто стар.
Молодые любятся, им поют
В смертных заводях смертные хоры птиц;
Брызжут в заводях осетр и лосось;
Птица, рыба, всякая плоть
Зачинается, живет и умрет,
Не внимая за музыкою чувств
Нестареющим памятностям ума.
Старый человек — ничто,
Как дырявая рвань на шесте,
Если не всплеснется его душа
Всхлопом рук и песней из смертных дыр.
А чтобы запеть, нужно знать
Памятности величий своих —
И потому приплыл мой корабль
В Византию, город святынь.
Вы, премудрые в Божием огне
Золотой мозаики на стене,
Низойдите, обстаньте мой круг,
Научите душу мою запеть,
Отымите сердце мое,
Жаждущее, но вбитое в смерть,
И не знающее, что оно есть,
Ибо вечность — тоже ведь ремесло.
Никогда я не воплощусь
Ни в единую природную тварь,
А лишь в золото и эмаль
Греческих златокузнецов,
Веселивших сонных царей, —
Или буду с выкованных ветвей
Петь вельможам Византии о том,
Что прошло, что проходит и что пройдет.
Нет подстрочник явно не хороший, и лексика напоминает местами ту самую Витковского – всхлоп рук, памятность, обстаньте, смертные дыры… но хоть не путает золото и злато, но ветви у Йейтса не кованные, там золоченная птичка поет или же песни дорогого стоят. Но видно, что в поэзии немного разбирается, помимо подсчета ударений. Кое-где подстрочник верен.
И, как всегда, завершает копание вглубь вариант самого Корчевского. Обычно он умело отбирает все самое дурное у соперников и компилирует чужие ляпы спустя рукава. Но здесь он затмил самого себя в этой поэтической юдоли, разнеся бедного Йейтса в пух и прах. Если прибегнуть к его стилистике, «Тут жизнь чужда, Вершин которых ум постиг.»
то подъезжая к его станции, с нас слетела шляпа от восторга при чтении этого опуса. Тут тебе и рыбы вскачь или пловцы влет, и наряд, который и плащ, и шлафрок одновременно и архаическое – сошед ни к селу, ни к городу Византий, и дух, плетущийся на цепи за плотью, и в итоге обращенный в предмет, т. е. в нечто неживое, а цепь кует грек на золотом суку (!), хотя речь идет о кузнецах по золоту, златокузнецах, ювелирах по-простому. И тому подобное, включая ложное ударение в слове Византия.
1
Здесь царство не для старцев. Молодняк
В садах утех: пернатый хор с высот
Доносится - о смертный пух и прах!
Пловцов и рыб в морях невпроворот:
Кто вплавь, кто вскачь, кто влет, восславлен всяк!
Кто зачат, кто рожден, и кто умрет.
Тут жизнь чужда – блаженный временщик –
Вершин которых ум постиг.
2
А старость плащ, залатанный не раз
Шлафрок для пугала – пока взалкав
Душа в ладони хлопнет в должный час
И запоет – пускай наряд дыряв –
Что нет вершин, назначенных для нас,
Но что стремящийся к вершинам прав,
Вот почему сквозь сумрак штормовой
К Византию я правлю парус свой.
3
Вы мудрецы Византии, огнем
Объятые, с мозаики сошед
Горя святым огнем, вращаясь в нем
Велите петь душе моей, на свет
Ведите дух , что в мороке земном,
Как на цепи, все годы плелся вслед
За плотью гибнущей -пусть будет он
В предмет вневременный преображен.
4
Простясь с природой, я уже вовек
Себя в живую плоть не облеку,
Но в форму птицы, что умелец-грек
Скует и заведет ключом в боку,
Чтоб Кесаря будил я раньше всех,
Иль воспевал на золотом суку
Для дам Византии и для господ
Все что прошло, проходит и пройдет.
Явное дело, русская культура уже прошла, и, если перефразировать Мандельштама, тому свидетельство языческий журнал Иностранная Литература скажем мы, запахнув шлафрок. И странно, что англоязычные страны до сих пор не наложили санкции на журнал за постоянное поношение английской поэзии на своих страницах.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
