Р. Грейвс Испуганные люди

Мы не были из их кошачьей породы,
Не имели когтей, таких острых, как у них,
В наполовину забытой инкарнации;
У нас лишь ничтожное знание об их умах
По милости их, думающих вслух;
Мы остаёмся тихими, как мыши,
когда они начинают непредсказуемо,
сплетать аллегорию их жизней,
подчеркивая каждую мысль, обходя
её и снова уходя, подогрев интерес.
Что они сказали? Или не сказали?
Мы поняли лишь общий ход мысли.
Они так же щепетильны, как неумолимы,
И дружелюбны к тем, кто их не любит.
Крик их пугает. Если прыгают — хватают.
Хуже, когда они прячутся и превращаются
Во что-то совершенно иное:
Мы встречаем их у дверей, как тех
Кто вернулся после мелькнувшего века
В дом, который уже не его.

Томас Стоппард Розенкранц и Гильденстерн мертвы (продолжение)

РОЗ: Я бы на твоём месте об этом не думал. Только расстроишься. (Пауза.) Вечность – мысль ужасная. Да и чем она закончится? (Пауза, затем весело.) Двое перво-христиан случайно встретились на небесах. «Савл из Тарса, опять ты!» — воскликнул один. «Что ты тут делаешь?!» ... «Тарс-шмарс», — отвечает другой, — «я уже Павел».
(Розенкранц встаёт и беспокойно машет руками.) Людей это не волнует. Мы ничего не значим. Мы могли бы молчать, пока не позеленеем, может тогда они придут.
ГИЛ: Синий, красный.
РОЗ: Христианин, мусульманин и еврей случайно встретились в закрытой карете… «Сильверстайн!» — воскликнул еврей. — «Кто твой друг?» … «Его зовут Абдулла, — ответил мусульманин, — но он мне больше не друг с тех пор, как он стал обращённым».
(Он снова подпрыгивает, топает ногой и кричит в кулисы.)
Ладно, мы знаем, что вы там! Выходите, поговорите!
(Пауза.)
У нас нет контроля. Совсем никакого…
(Он ходит по сцене.)
Что стало с тем моментом, когда ты впервые узнал о смерти? Должен был быть один … один момент, в детстве, когда тебе впервые пришло в голову, что ты не продолжаешься вечно. Это должно было быть потрясающе – чтобы врезаться в память. И всё же я не могу его вспомнить. Это вообще не приходило мне в голову. Что из этого следует? Мы, должно быть, рождены с интуицией смертности. Прежде чем мы знаем слова для этого, прежде чем мы знаем, что слова существуют, мы появляемся, окровавленные и орущие, уже со знанием, что при всех компасах в мире есть только одно направление, и время – его единственная мера.
(Он размышляет, становясь всё более отчаянным и быстрым.)
Индуист, буддист и укротитель львов случайно встретились в цирке на индо-китайской границе…
(Он вспыхивает.)
Они принимают нас как должное! Что ж, я не потерплю этого! Отныне на нас будет обращено внимание.
(Он снова поворачивается лицом к кулисам.)
Тогда держитесь подальше! Я запрещаю кому бы то ни было входить!
(Никто не приходит, он тяжело дышит.)
Так-то лучше…

(Сразу за ним появляется пышная процессия, собственно Клавдий, Гертруда , Полоний и Офелия.  Клавдий берёт Розенкранца за локоть, проходя мимо, и сразу же погружается в разговор. (Текст взят из Шекспировского Гамлета.) Гильденстерн всё ещё стоит лицом к залу, пока Клавдий, Розенкранц и другие проходят по сцене и идут обратно.)

ГИЛ: Смерть, а за нею вечность… то худшее в мирах обоих. Это ужасная мысль.

(Он поворачивается и идет по сцене, чтобы вступить в разговор с Клавдием. Гертруда и Розенкранц идут ему навстречу)

ГЕРТРУДА: Он принял вас хорошо?
РОЗ: Весьма по-джентльменски.
ГИЛ: (вовремя подойдя, чтобы продолжить.) Но с большим усилием над расположением.
РОЗ: (явно лжет, о чём он сам знает и показывает, возможно, встречаясь взглядом с Гильденстерном.) Скуп на вопросы, но в ответах на наши требования щедр.
ГЕРТРУДА: Но вы пытались хоть?
РОЗ:

Мадам, случилось, что мы встретили актеров
В дороге и о том ему мы рассказали,
И в нём, казалось, промелькнула радость,
Когда услышал нас. Они здесь, при дворе,
И, как я думаю, уж с приказом
Сегодня ночью выступить перед ним.

ПОЛОНИЙ:

Это правда,
И умолял меня он попросить вас
Услышать и увидеть эту пьесу.

КЛАВДИЙ:

От всей души, и радует меня,
Что он настроен так, но вы, друзья,
Его ещё сильнее подтолкните,
Пусть наслажденья будут его целью.

РОЗ: Так и сделаем, мой господин.
КЛАВДИЙ: (уводя процессию)

Милая Гертруда, и ты оставь нас,
Поскольку мы уже за Гамлетом послали,
Чтобы он, словно случайно, здесь
Встретил Офелию.

(Клавдий и Гертруда уходят.)

РОЗ: (раздражённо) Ни минуты покоя!
Всё туда-сюда, туда-сюда, они
Нападают на нас со всех сторон.
ГИЛ: Тебе всё не по нраву.
РОЗ: Настигли нас на ходу… Почему мы не можем пройти мимо!
ГИЛ: Какая разница?
РОЗ: Я ухожу. (Розенкранц заворачивается в плащ. Гильденстерн его игнорирует. Розенкранц неуверенно идет в глубь сцены. Всматривается во что-то и быстро возвращается.) Он идёт.
ГИЛ: Что он делает?
РОЗ: Ничего.
ГИЛ: Он должен что-то делать.
РОЗ: Идёт.
ГИЛ: На руках?
РОЗ: Нет, на ногах.
ГИЛ: Совсем голый?
РОЗ: Полностью одет.
ГИЛ: Продаёт леденцы на палочке?
РОЗ: Не заметил.
ГИЛ: Может, ты ошибаешься?
РОЗ: Не думаю.
(Пауза.)
ГИЛ: Совсем не вижу, как нам начать разговор .

(Гамлет выходит на сцену, останавливается, взвешивая за и против своего решения.  Розенкранц и Гильденстерн наблюдают за ним.)

РОЗ: Тем не менее, можно сказать, что это шанс… Можно было бы… подойти к нему… Да, определённо это выглядит, как шанс… Что-то вроде прямого, неформального подхода… человек к человеку… рубить прямо с плеча… Вот так, мол, в чём дело… Да. Да, это, думаю, шанс, который надо хватать обеими руками… если бы меня спросили… Нет смысла смотреть подаренному коню в зубы, пока не увидишь его глаза и так далее.
(Он движется к Гамлету, но у него не хватает смелости. Возвращается.)  Мы поражены величием, вот в чём наша проблема. Когда доходит до дела, нас подавляет их личность …

(Офелия входит с молитвенником, в качестве религиозной процессии в одиночку.)

ГАМЛЕТ: О, нимфа, помяни меня в твоих молитва.

(Услышав его голос, она останавливается, он подходит к ней.)

ОФЕЛИЯ: Милорд, как ваша честь поживает в эти дни?
ГАМЛЕТ: Смиренно благодарю вас …хорошо, хорошо, хорошо.

(Они исчезают, разговаривая, в кулисах.)

РОЗ: Как будто живёшь в публичном парке!
ГИЛ: Очень впечатляет. Да, я думал, что твой прямой неформальный подход остановит все это, не сходя с места. Если могу дать совет – замолчи и сядь. Хватит упрямиться.
РОЗ: (на грани слёз): Я не буду этого терпеть!

(Входит женщина, предположительно королева. Розенкранц идет за ней, закрывает ей глаза руками и говорит с отчаянной легкомысленностью.)

РОЗ: Угадай, кто это?!
АКТЁР: (появляется из дальнего угла сцены) Альфред!

(Розенкранц отпускает женщину, разворачивается. Он удерживал Альфреда в мантии и парике блондинки. Актер остаётся в переднем углу сцены. Розенкранц подходит к нему. Актёр не сдвигается с места. Они стоят нос к носу.)

РОЗ: Извините.

(Актер поднимает ногу.  Розенкранц наклоняется, чтобы положить руку на пол. Актёр опускает ногу. Розенкранц кричит и отскакивает.)

АКТЁР (серьёзно): Прошу прощения.
ГИЛ: (Розенкранцу) Что он сделал?
АКТЁР: Я поставил ногу.
РОЗ: Моя рука была на полу!
ГИЛ: Ты положил руку под его ногу?
РОЗ: Я…
ГИЛ: Зачем?
РОЗ: Я думал… (Хватает Гильденстерна.) Не оставляй меня!

(Розенкранц рвётся к выходу. Входит трагик, одетый, как король. Розенкранц отступает, бежит к противоположной кулисе. Входят два трагика в плащах. Розенкранц пытается уйти снова, но входит ещё один трагик, и Розенкранц отступает к середине сцены. Актёр буднично хлопает в ладоши.)

АКТЁР: Ладно! У нас мало времени.
ГИЛ: Что вы делаете?
АКТЁР: Это прогон . Теперь, если вы двое не возражаете, просто отойдите… туда… хорошо… (Трагикам) Все готовы? И, ради бога, помните, что мы делаем. (Розенкранцу и Гильденстерну.) Мы всегда используем одни и те же костюмы, более или менее, и они забывают, кем им положено быть, понимаете… Перестань ковыряться в носу, Альфред. Если королевам приходится это делать, они делают это посредством мыслительного процесса, передаваемого с кровью… Хорошо. Тишина! Поехали!

АКТЁР-КОРОЛЬ: Уж тридцать раз Феб колесницу….
(Актёр вскакивает в ярости.)

АКТЁР: Нет, нет, нет! Сначала пантомима, ваше проклятое величество!  (Розенкранцу и Гильденстерну.) Они немного потеряли форму, но всегда дивно собираются к смертям – это выгоняет из них поэзию.
ГИЛ: Как мило.
АКТЁР: Нет ничего более неправдоподобного, чем неправдоподобная смерть.
ГИЛ: Уверен.
(Актёр хлопает в ладоши.)

АКТЁР: Акт первый – двигайтесь уже.

(Пантомима. Тихая музыка флейты.)

(Актёр-король и Актёр-королева обнимаются. Она становится на колени с протестующими жестами. Он поднимает её, склоняя голову ей на плечо. Он ложится. Она, видя его спящим, покидает его.)

ГИЛ: Для чего пантомима?
АКТЁР: Ну, это прием, на самом деле, она делает действие, которое последует, более или менее понятным; понимаете, мы привязаны к языку, который компенсирует недостаток стиля своей расплывчатостью.

(Пантомима продолжается – входит еще один. Он снимает корону со спящего, целует её. Он принёс маленький пузырёк жидкости. Он наливает яд в ухо спящего и уходит. Спящий героически содрогается, умирая.)

РОЗ: Кто это был?
АКТЁР: Брат короля и дядя принца.
ГИЛ: Не слишком по-братски.
АКТЁР: И не слишком по-дядински, по мере развития событий.

(Королева возвращается, изображает страстные жесты, обнаружив короля мёртвым. Отравитель входит снова, сопровождаемый двумя актёрами (двое в плащах). Отравитель кажется, утешает её. Тело уносят. Отравитель добивается королевы подарками. Некоторое время она кажется суровой, но в конце принимает его любовь. Конец пантомимы, и в этот момент раздается мучительный вопль женщины и появляется Офелия, рыдая, за ней вплотную Гамлет в истерическом состоянии, кричащий на неё, бегая кругами вокруг неё, оба в центре сцены.)

ГАМЛЕТ: Полно, я больше об этом не хочу; это свело меня с ума!
(Она падает на колени, плача.) Я говорю, больше никаких браков!
(Его голос понижается так, чтобы задействовать трагиков, которые застыли в ожидании.)
Те, кто уже женаты (он наклоняется к актеру-королеве и к отравителю, говоря тихим, но резким тоном) – все, кроме одного, останутся жить. (Он на мгновение улыбается им без радости и начинает медленно отходить; его последняя реплика вновь набирает силу.) Остальные пусть остаются как есть.

(Когда он выходит, Офелия, пошатываясь, идёт по сцене; он быстро, отрывисто произносит ей в ухо фразу.) В монастырь, в монастырь...

(Он уходит.  Офелия падает на колени в глубине сцены, её рыдания едва слышны. Небольшая пауза.)

АКТЁР- КОРОЛЬ: Уж тридцать раз как колесница Феба...

(Входит Клавдий и Полоний, последний подходит к Офелии и ставит её на ноги. Трагики быстро отступают, склоняя головы.)

КЛАВДИЙ:

Любовь? Не думаю, что так оно и есть;
И всё, что он сказал, хоть формы лишено,
Не выглядело вовсе как безумье.
В его душе есть нечто, и над чем печаль
Сидит, словно наседка, я боюсь,
Что выводок нам выйдет боком;
Чтоб этого бежать, я и решил
Пусть в Англию отправится немедля.

(С этими словами Клавдий, Полоний и Офелия сразу уходят. Актёр начинает двигаться, и, хлопая в ладоши, привлекает внимание.)

АКТЁР: Господа! (Они смотрят на него.) Кажется, ничего не получается. У нас совсем ничего не выходит. (Гильденстерну.) Что вы думаете?
ГИЛ: Что я должен думать?
АКТЁР: (трагикам) Вы не передаёте необходимое!

(Розенкранц дошёл было до середины пути к Офелии; но возвращается.)

РОЗ: Это совсем не было похоже на любовь.
ГИЛ: Начинаем снова с нуля…
АКТЁР (трагикам): Это была каша.
РОЗ : (Гильденстерну) На представлении будет хаос.
ГИЛ: Не вмешивайся – мы зрители.
АКТЁР: Акт второй! По местам!
ГИЛ: Разве это не конец?
АКТЁР: Вы называете это концом? … Когда почти все на ногах? Боже мой, нет – только через ваш труп.
ГИЛ: И как мне это понимать?
АКТЁР: Лёжа. (Он кратко смеётся – и через секунду как будто никогда в жизни не смеялся.) Во всяком искусстве действует замысел – вы же это знаете наверняка? События должны разыграться до эстетического, морального и логического завершения.
ГИЛ: И каково оно, в данном случае?
АКТЁР: Оно неизменно – мы стремимся к точке, где все, кто помечен на смерть, умирают.
ГИЛ: Помечен?
АКТЁР: Между «заслуженной наградой» и «трагической иронией» нам даётся довольно широкий простор для особого дарования. Вообще говоря, дело доходит так далеко, как только может дойти, когда всё становится настолько плохо, насколько может стать плохо  в разумных пределах.
(Он включает улыбку.)
ГИЛ: Кто решает?
АКТЁР (выключая улыбку): Решает? Это записано. (Отворачивается. Гильденстерн хватает его и резко разворачивает) (Невозмутимо.) Если вы собираетесь быть утончённым, мы разминёмся в темноте. Я говорю об устной традиции. Фигурально выражаясь. (Гильденстерн отпускает его.) Мы трагики, понимаете ли. Мы следуем указаниям, ибо выбора нет. Плохие заканчивают несчастливо, хорошие – неудачно. Вот что значит трагедия. (Кричит.) По местам!

(Трагики занимают позиции для продолжения пантомимы: на этот раз — любовная сцена, сексуальная и страстная, между королевой и королем-отравителем)

АКТЁР: Начали! (Влюблённые начинают. Актёр, задыхаясь, сопровождает происходящее, комментируя Розенкранцу и Гильденстерну.) Убийство брата и ухаживание за вдовой… отравитель восходит на трон! Здесь мы видим, как он и королева дают волю своей неукротимой страсти! Она не подозревает, что человек, которого она держит в своих руках…!
РОЗ: Ой, Слушай-ка, вот это да! Так нельзя!
АКТЁР: Почему нет?
РОЗ: Ну, подумай – люди хотят развлекаться, а не быть свидетелем непристойного и бессмысленного скандала.
АКТЁР: Вы ошибаетесь – хотят! Убийство, соблазнение и инцест – а что вы хотите, шуток?
РОЗ: Я хочу хорошую историю, с началом, серединой и концом.
АКТЁР (Гильденстерну): А вы?
ГИЛ: Я предпочёл бы, чтобы искусство отражало жизнь, если тебе не трудно.
АКТЁР: Для меня всё одно, сэр. (К сцепившимся любовникам.) Ладно, не нужно себе потакать. (Они встают – Гильденстерну.) Я сейчас войду. Люциан, племянник короля! (Обращается к трагикам) Следующий!

(Трагики резвятся, чтобы подготовиться к следующему мимическому эпизоду, в котором актёр сам демонстрирует муки возбуждения (хореографически, стилизованно), ведя к страстной сцене с королевой. (ср. «Сцена в спальне королевы», Шекспир, Акт III, Сцена IV) с весьма стилизованным воспроизведением фигуры Полония и убийством его за занавесом. (убитый король заменяет Полония), в то время как актёр продолжает, задыхаясь,  комментировать Розенкранцу и  Гильденстерну.

АКТЁР: Люциан, племянник короля,  коварного узурпатора, собственного дяди и сломленный  кровосмесительным  браком матери … теряет рассудок … ввергая двор в хаос и беспорядок, чередуя горькую меланхолию и безудержное безумие … подумывая о суициде намерений (выражено позой) , рефлектируя аж до убийства «Полония», наконец сталкивается с матерью и в сцене провокационной и двусмысленной – (некое эдипово объятие) умоляет её покаяться и отречься – (он подпрыгивает , когда говорит.) Король –  (он выдвигает вперёд отравителя/короля) – измученный виной, преследуемый страхом, решает отправить своего племянника в Англию – и поручает это предприятие двум улыбчивым сообщникам – друзьям – придворным – двум шпионам – (Он резко разворачивается, чтобы свести вместе отравителя/короля и двух трагиков в плащах; те становятся на колени и принимают свиток от короля.) – и вручает им письмо, которое они должны представить английскому двору … ! И вот они отправляются – на корабле – (Два шпиона располагаются по бокам актёра и все трое плавно покачиваются синхронно, изображая движение корабля; затем актёр отделяется.) –и они прибывают.  (Один из шпионов ладонью прикрывает глаза, всматриваясь в горизонт.) – и высаживаются – и предстают перед английским королём. (Он быстро поворачивается.) Английский король – (Обмен головными уборами превращает оставшегося актера в английского короля – то есть актера, который играл первоначально убитого короля.)
Но где Принц? Где же? Коварство сюжета не знает предела – поворот судьбы и уже коварно вложено в руки шпионов письмо, в котором запечатаны их смерти! (Два шпиона подают письмо; английский король читает его и приказывает их казнить. Они встают, когда актер срывает с них плащи, готовя к казни.) Предатели, взлетевшие на воздух от свей же петарды? –или жертвы богов? –мы никогда не узнаем!

(Вся пантомима была гладкой и непрерывной, но теперь Розенкранц выдвигается вперёд и останавливает её. Что выводит Розенкранца из себя, так это то, что под плащами два шпиона носят костюмы, идентичные тем, что носят Розенкранц и Гильденстерн и чьи камзолы сейчас скрыты их собственными плащами. Розенкранц с сомнением подходит к «своему» шпиону. Он не совсем понимает, почему костюмы ему знакомы. Розенкранц подходит еще ближе, трогает костюм задумчиво…)

РОЗ: Ну, если это не…! Нет, подождите минутку, не говорите – прошло много времени с тех пор – где же это было? Я знаю вас, не так ли? Я никогда не забываю лица – (он смотрит в лицо шпиону) – хотя вашего я, собственно, не знаю. На мгновение я подумал – нет, я вас не знаю, так? Да, боюсь, вы ошибаетесь решительно. Вы, должно быть, приняли меня за кого-то другого.

(Тем временем Гильденстерн подошел к другому шпиону, сдвинув брови и в раздумье.)

АКТЁР : (Гильденстерну) Вы знакомы с этой пьесой?
ГИЛ: Нет.
АКТЁР: Бойня– в итоге восемь трупов. Это извлекает лучшее из нас.
ГИЛ: (напряжённо, всё больше расстраиваясь во время пантомимы и комментария) Ты! Что ты знаешь о смерти?
АКТЁР: Это то, что актёры делают лучше всего. Они должны использовать талант, какой бы ни был им дан, а их талант – умирать. Они могут умереть героически, комически, иронически, медленно, внезапно, отвратительно, очаровательно, или высоко занесясь. Мой же собственный талант более общий. Я извлекаю значимость из мелодрамы – значимость, которой она, по сути, не содержит; но иногда, из этой материи, вырывается тонкий луч света, который, увиденный под правильным углом, может расколоть скорлупу смертности.
РОЗ: И это всё, что они могут – умереть?
АКТЁР: Нет-нет! Они убивают прекрасно. На самом деле некоторые из них убивают даже лучше, чем умирают. Остальные умирают лучше, чем убивают. Они все команда.
РОЗ: Кто из них кто?
АКТЁР: Разница невелика.
ГИЛ: (страх, насмешка) Актёры! Механики дешёвой мелодрамы! Это не смерть! (и тише) Вы кричите и задыхаетесь, и падаете на колени, но это не делает смерть реальной для кого-то… это не застает врасплох, не порождает шёпот в их черепах, который говорит: «Однажды ты умрёшь». (Выпрямляется.) Вы умираете так много раз; как же вы можете ожидать, что они поверят в вашу смерть?
АКТЁР: Напротив, это единственное во что они действительно верят. Они приучены к этому. У меня был актёр, которого приговорили к повешению за кражу овцы – или ягнёнка, не помню – так что я получил разрешение повесить его прямо посредине спектакля – пришлось немного изменить сюжет, но я думал, это будет эффектно, понимаете – и вы не поверите, он просто не был убедительным! Было невозможно приостановить неверие – и, при том, что публика свистела и бросала помидоры, всё оказалось катастрофой! – он ничего не делал, только плакал всё время – совершенно вне характера – просто стоял и плакал… Никогда больше.

(В хорошем настроении он возвращается к пантомиме: два шпиона ожидают казни от рук актера.)

АКТЁР: (шпионам) Показывайте!

(Шпионы умирают долго и довольно убедительно. Свет начинает меркнуть, гаснет по мере того, как они умирают, и пока говорит Гильденстерн.)

ГИЛ: Нет, нет, нет… вы всё неправильно поняли… вы не можете сыграть смерть. Суть её не имеет отношения к тому, чтобы видеть её – это не вздохи, и кровь, и падения – это не то, что делает её смертью. Это просто человек, который перестаёт появляться, вот и всё – сейчас вы его видите, а сейчас нет, вот единственное, что реально: минуту назад был – и исчез, и больше не вернётся – выход, ненавязчивый и необъявленный, исчезновение, набирающее вес по мере продолжения, пока, наконец, оно не становится невыносимо тяжёлым из-за смерти.

(Два шпиона лежат неподвижно, едва видимые. Актёр выходит к рампе и набрасывает плащи шпионов на их тела. Розенкранц начинает хлопать, медленно.)

Затемнение.

(Секунда тишины, затем много шума. Крики… «Король встаёт!»… «Прекратить игру!»… и возгласы «Свет! свет! свет!»)

(Когда светaет спустя несколько секунд, это похоже на восход солнца. Сцена пуста, если не считать двух тел в плащах, раскинувшихся на полу примерно в тех положениях, в каких лежали мёртвые шпионы. По мере того, как свет усиливается, видно, что это Розенкранц и Гильденстерн; и что они лежат вполне спокойно. Розенкранц приподнимается на локтях и ладонью заслоняет глаза, глядя в зрительный зал.)

РОЗ: Тогда там должно быть, восток. Думаю, это можно предположить.
ГИЛ: Я ничего не предполагаю.
РОЗ: Нет, всё в порядке. Это солнце. Восток.
ГИЛ: (глядит вверх) Где?
РОЗ: Я видел, как оно поднималось.
ГИЛ: Нет… всё время был свет, видишь ли, а ты открывал глаза очень, очень медленно. Если бы ты смотрел в другую сторону, ты бы поклялся, что восток – там.
РОЗ (встаёт): Ты сплошной предрассудок.
ГИЛ: Меня уже раньше обманывали.
РОЗ : (смотрит поверх зрителей) Звучит знакомо.