![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
II
Кем он был?
Многие из нас, я полагаю, могут указать на конкретного художника – будь то писатель, художник или музыкант – и сказать: труды этого человека очень много значит для меня. Иногда, действительно, мы можем пойти дальше и сказать: Этот человек изменил мою жизнь. Ален де Боттон написал книгу под названием «Как Пруст может изменить вашу жизнь», название, которое, как я подозреваю, было придумано с некоторой иронией, но, тем не менее, говорит о реальной возможности личной трансформации. Название этой книги – это своего рода легкомысленная дань уважения замечательному образцу де Боттона. Но нечто легкомысленное может быть очень серьезным по замыслу. Я считаю, что чтение работ У. Х. Одена может изменить чью-то жизнь. Конечно, мы можем измениться, прочитав или прослушав что-то, что глубоко нас трогает, что заставляет нас видеть себя или мир в ином свете. Это может быть стихотворение, которое произвело такой эффект, или это может быть размышление над великой картиной; это может быть даже сам великий роман Пруста. В любом случае произведение искусства, с которым мы сталкиваемся, открывает в нас узнавание чего-то, что ускользало от нас раньше. Мы изменились, потому что теперь понимаем что-то, чего не понимали раньше. Человек, оказавший на меня подобный эффект – это Оден. Кем он был? Одно из его стихотворений начинается так: «Листок за шиллинг факты принесет:». Ну, вот вам факты, хотя менее подробные, чем можно было ожидать от жизни за шиллинг. Оден был сыном английского врача. Семейная традиция гласила, что его имя – исландского происхождения, хотя это было предметом спора. Когда вы смотрите на фотографию поэта в молодости, то он выглядит соответствующим образом – ширококостный, с копной светлых волос и почти прозрачной кожей, которую можно увидеть у многих скандинавов. Он родился в уютном доме, в котором всегда присутствовала научная любознательность. Он вырос, полюбил камни и старые машины, и слова, которые сопровождали такие вещи. В доме царила атмосфера терпимости – по крайней мере, со стороны отца. Его мать была менее снисходительна к поведению сына, жалуясь на его неопрятность и, как в одном из великолепном нападении на его «невоздержанные поступки», на его привычку есть любую еду, которая ему попадалась. Некоторые, знавшие ее, описывали ее как непривлекательную и властную личность в отличие от более мягкой и более терпимой натуры доктора Одена. Возможно, книги о матерях поэтов или художников в целом не написаны, но однажды это может случиться и, я думаю, такая книга будет поучительным чтением. Как было принято в те дни – и до сих пор, в определенной степени, в определенном классе английского общества – его отправили в школу-интернат. Школа Грешема находится в маленьком городке под названием Холт, в Норфолке, отдаленной части сельской Англии. В отличие от многих школ-интернатов того времени, режим в этой школе был достаточно либеральным и не включал в себя жестокость, в которой преуспела английская образовательная система того времени. По сути вредной: сколько жизней было разрушено суровым режимом беспощадного конформизма, подкрепленного физическими наказаниями; сколько молодых людей были отправлены в мир эмоционально искалеченными системой, призванной вырабатывать невозмутимость при встрече с трудностями и принимать иерархию. Англичане невольно были жестоки к своим детям, чего, например, никогда не делали итальянцы. Одену не пришлось бороться с традициями школ-интернатов – школа Грешема не была Итоном –даже если он чувствовал, что культура чести в Грешеме имела любопытный эффект создания того, что он считал атмосферой недоверия. Это была, возможно, хорошая атмосфера для производства шпионов, и, действительно, Оден был почти современником в Грешеме Дональда Маклина, одного из так называемых Кембриджских шпионов (наряду с Блантом, Берджессом и Филби). Другим его современником там был композитор Бенджамин Бриттен, с которым Оден позже сотрудничал. Оба эти имени – Маклин и Бриттен – можно увидеть сегодня на досках в холле Грешема, где перечислены выпускники, достигшие успеха. Имя Одена было добавлено гораздо позже, что отразило факт его назначения профессором поэзии в Оксфорде. Именно во время учебы в школе он начал писать. Он отправился на прогулку в сельскую местность с мальчиком по имени Роберт Медли, духа независимого, к которому Оден испытывал невысказанную любовь. Они ввязались в дискуссию о религии, когда Медли внезапно спросил Одена: «Скажи мне, ты пишешь стихи?» Мы можем представить себе сцену: два мальчика идут по полю Норфолка, и один спрашивает другого, пишет ли он стихи, и другой внезапно понимает, что это то, чем он хочет заниматься. Это можно рассматривать как один из великих, решающих моментов в искусстве, возможно, сродни моменту, когда Шекспиру было предложено – а это вполне могло быть – написать пьесу о принце Дании; или когда внимание Пикассо было привлечено к бомбардировке небольшой испанской деревни под названием Герника; или когда Леонардо да Винчи попросил свою модель улыбнуться – загадочно, если хотите, но пожалуйста, улыбнитесь. К счастью, Оден последовал предложению, и вскоре после этого его стихотворение приняли для сборника «Стихи в Публичных Школах , его первой публикации и для многих других, которые составили множество томов за все эти годы. Он поступил в университет, в Оксфорд, где он прославился как умный студент, и стал центром круга единомышленников, столь же умных молодых людей, нетерпимых к старшим – как и должно быть умным молодым людям, стремящихся стать частью нового интеллектуального климата, который возникал в Европе после Первой мировой войны. Это было время интеллектуального и художественного брожения, и в глазах его современников в Оксфорде Оден оказался в авангарде всего этого. Он был также чрезвычайно неразборчивым, поддерживая другие внутренние реформы. Для всех них, однако, самой большой проблемой стал фашизм, который угрожал самой основе европейской цивилизации. Именно на фоне этой политической угрозы Оден проводил годы сразу после окончания Оксфорда. В 1928 году он отправился в Берлин, где оставался до весны следующего года. Это был очень важный опыт для него с точки зрения политического образования и личных открытий – возможно, эквивалент драматического года перерыва в учебе сегодня. Кристофер Ишервуд, его близкий друг, очень ярко описал этот период в своей книге «Прощай, Берлин», которая была успешно и передавая атмосферу времени была представлена в театре и в кино. Позже он отправился в Испанию, еще один центр битвы между европейскими левыми и правыми, в качестве шофера машиной скорой помощи. (Оден вообще не был хорошим водителем, и тот факт, что он на самом деле не водил машину скорой помощи, вероятно, оказался удачей для тех, кого он мог бы возить.) Одно из его великих стихотворений, впоследствии отвергнутое, это «Испания», в котором он исследует – с показным блеском, как он позже сказал – значение Испании для своего поколения. За этим последовал визит в Китай с Ишервудом, чтобы описать последствия японского вторжения, и поездка в Исландию с североирландским поэтом Луисом Макнисом. Было опубликовано несколько томов поэзии – и они получили значительное признание критиков. Как поэта, Одена чествовали. Это был новый и захватывающий голос, который, казалось, передавал надежды и тревоги – того времени. В январе 1939 года Оден и Ишервуд отправились в Соединенные Штаты, оставив Англию на пороге войны. Их отъезд в столь критическое время стал предметом негативных комментариев, некоторые считали его актом отступления, личной трусостью. В случае Одена это, вероятно, не было трусостью: те, кто его знал, твердо отвергают это обвинение. Когда началась война, Оден связался с британским посольством и предложил вернуться, но ему сказали, что нужны только квалифицированные люди. Однако по какой-то неясной причине, которая все еще остается неясной, он не ответил на последующие уговоры друзей, которые поощряли его помочь британским военным усилиям. В его защиту следует сказать, что он не отправился в Америку специально, чтобы спастись от Гитлера, и не проповедовал миротворчество. Его решение эмигрировать было основано на сочетании факторов, включая желание быть частью общества, которое все еще находилось в процессе создания. Он также хотел зарабатывать на жизнь литературой – то, что, как он чувствовал, было более достижимо в Соединенных Штатах. И это оказалось правдой: Оден всегда упорно трудился, чтобы жить, и гордился тем, что его поэзия приносила доход. Его репутация в Соединенных Штатах неуклонно росла. Он много преподавал и писал многочисленные эссе и критические статьи. В последующие за войной десятилетия его положение, как одного из ведущих поэтов, писавших на английском языке, укрепилось. Он вернулся к христианству, к своеобразной форме англо-католицизма, под влиянием богословских трудов, к которым он прибегал постоянно и собственной потребности найти путь в жизни. Он писал либретто для опер, в частности, «Похождения повесы», в сотрудничестве с Игорем Стравинским и его давним другом Честером Кальманом. Лето он проводил в Италии, а затем в Австрии, где купил дом в часе езды от Вены. В Соединенных Штатах его дом находился на площади Святого Марка в Гринвич-Виллидже, и жил он там, в условиях определенного беспорядка, пока не решил вернуться в Оксфорд, где ему выделили коттедж на территории его старого колледжа. Последние годы он провел в Оксфорде, который значительно изменился со времен его студенчества. Он был одиноким человеком, иногда сидящий в кофейне, и с которым не разговаривали студенты, которые были слишком застенчивы, чтобы осмелиться поговорить, или которые просто не знали, кто этот шаркающий, неопрятный человек. Его видели в Блэквелле, знаменитом книжном магазине Оксфорда, читающим книги у полки, а затем возвращающим их на место, его одежда была покрыта сигаретным пеплом и разнообразными пятнами. Он был очень неряшливым человеком – он всегда был таким, и есть множество историй о беспорядке в домах, где он жил. Несколько лет назад я посетил Уильямсбург в штате Вирджиния, где должен был выступить с лекцией в Колледже Уильяма и Мэри. Моими хозяевами была супружеская пара, преподаватели кафедры английского языка, и муж, сам писатель, рассказал мне необычную историю об Одене. Мы находились в машине выехав из аэропорта, в который я прилетел, и, зная о моем восхищении Оденом, он упомянул, что, будучи подростком в Нью-Йорке, познакомился с поэтом. Я попросил его рассказать эту историю. Он писал стихи, как это делают иные юноши, но, в отличие от большинства, решил пойти к авторитету высшему, чтобы узнать мнение о своей работе. Он написал Одену, приложив несколько стихотворений, и Оден ответил. Это само по себе было прекрасно: многие такие письма уходят в неопределенное будущее и на них никто не отвечает. Что, может быть, прискорбно, но, по крайней мере, понятно: некоторые общественные деятели могут быть перегружены корреспонденцией и не могут ответить на все письма, которые они получают. Возможно, их не следует судить слишком сурово за это, но тем, кто отвечает, определенно следует отдать должное. Ответ Одена был обнадеживающим, и молодой человек набрался смелости и прислал другие образцы своих работ. Это привело в свое время к приглашению навестить Одена, чтобы обсудить стихи. В этом приглашении не было ничего предосудительного, и встреча состояла из серьезного обсуждения стихов, которые писал молодой человек. Но и обед был подан среди огромного домашнего запустения и это дало начало истории в стиле Одена о шоколадном пудинге, с которым столкнулась Вера Стравинская. Миссис Стравинская, придя к Одену и Кальману на ужин, зашла в ванную и обнаружила на бачке миску с ужасным коричневым месивом. Она смыла его в унитаз, думая, что спасает гигиену квартиры, но только для того, чтобы обнаружить, что она избавилась от шоколадного пудинга, поставленного туда для охлаждения. История молодого поэта рассказывает нам о ненавязчивой, но очень трогательной доброте Одена. Оден помогал людям. Иногда это принимало необычные формы: например, он был добр к канадскому грабителю, который написал ему из тюрьмы. Он ответил, поощряя грабителя в его интересе к поэзии. (В Канаде, несомненно, есть свои взломщики, но по какой-то причине есть что-то удивительное в концепции канадского взломщика — что-то смутно оксюморонное). Он умер в гостиничном номере в Вене и был похоронен в Кирхштеттене, в деревне, где он жил, и где его очень ценили и почитали. На его похоронах деревенский оркестрик играл до самой могилы. Похороны любого великого художника могут быть особенно трогательными, потому что это конец всей созданной им красоты; и все должны прийти – группа друзей и родственников, вокруг места упокоения, с цветами и затихающими звуками духового оркестра. Эти простые, незамысловатые факты, но за ними стоит очень многое: чрезвычайно сложный свод работ, в котором много смысла и ссылок, понимание чего может занять всю жизнь; благородное и щедрое сердце; вежливый и утонченный гражданин беспокойного века; человек, который каким-то образом, как мне кажется говорит с каждым читателем. Они скрывают человека, который может быть лучшим проводником в неизбежной задаче быть человеком; который может, если мы позволим ему, действительно изменить нашу жизнь.
Кем он был?
Многие из нас, я полагаю, могут указать на конкретного художника – будь то писатель, художник или музыкант – и сказать: труды этого человека очень много значит для меня. Иногда, действительно, мы можем пойти дальше и сказать: Этот человек изменил мою жизнь. Ален де Боттон написал книгу под названием «Как Пруст может изменить вашу жизнь», название, которое, как я подозреваю, было придумано с некоторой иронией, но, тем не менее, говорит о реальной возможности личной трансформации. Название этой книги – это своего рода легкомысленная дань уважения замечательному образцу де Боттона. Но нечто легкомысленное может быть очень серьезным по замыслу. Я считаю, что чтение работ У. Х. Одена может изменить чью-то жизнь. Конечно, мы можем измениться, прочитав или прослушав что-то, что глубоко нас трогает, что заставляет нас видеть себя или мир в ином свете. Это может быть стихотворение, которое произвело такой эффект, или это может быть размышление над великой картиной; это может быть даже сам великий роман Пруста. В любом случае произведение искусства, с которым мы сталкиваемся, открывает в нас узнавание чего-то, что ускользало от нас раньше. Мы изменились, потому что теперь понимаем что-то, чего не понимали раньше. Человек, оказавший на меня подобный эффект – это Оден. Кем он был? Одно из его стихотворений начинается так: «Листок за шиллинг факты принесет:». Ну, вот вам факты, хотя менее подробные, чем можно было ожидать от жизни за шиллинг. Оден был сыном английского врача. Семейная традиция гласила, что его имя – исландского происхождения, хотя это было предметом спора. Когда вы смотрите на фотографию поэта в молодости, то он выглядит соответствующим образом – ширококостный, с копной светлых волос и почти прозрачной кожей, которую можно увидеть у многих скандинавов. Он родился в уютном доме, в котором всегда присутствовала научная любознательность. Он вырос, полюбил камни и старые машины, и слова, которые сопровождали такие вещи. В доме царила атмосфера терпимости – по крайней мере, со стороны отца. Его мать была менее снисходительна к поведению сына, жалуясь на его неопрятность и, как в одном из великолепном нападении на его «невоздержанные поступки», на его привычку есть любую еду, которая ему попадалась. Некоторые, знавшие ее, описывали ее как непривлекательную и властную личность в отличие от более мягкой и более терпимой натуры доктора Одена. Возможно, книги о матерях поэтов или художников в целом не написаны, но однажды это может случиться и, я думаю, такая книга будет поучительным чтением. Как было принято в те дни – и до сих пор, в определенной степени, в определенном классе английского общества – его отправили в школу-интернат. Школа Грешема находится в маленьком городке под названием Холт, в Норфолке, отдаленной части сельской Англии. В отличие от многих школ-интернатов того времени, режим в этой школе был достаточно либеральным и не включал в себя жестокость, в которой преуспела английская образовательная система того времени. По сути вредной: сколько жизней было разрушено суровым режимом беспощадного конформизма, подкрепленного физическими наказаниями; сколько молодых людей были отправлены в мир эмоционально искалеченными системой, призванной вырабатывать невозмутимость при встрече с трудностями и принимать иерархию. Англичане невольно были жестоки к своим детям, чего, например, никогда не делали итальянцы. Одену не пришлось бороться с традициями школ-интернатов – школа Грешема не была Итоном –даже если он чувствовал, что культура чести в Грешеме имела любопытный эффект создания того, что он считал атмосферой недоверия. Это была, возможно, хорошая атмосфера для производства шпионов, и, действительно, Оден был почти современником в Грешеме Дональда Маклина, одного из так называемых Кембриджских шпионов (наряду с Блантом, Берджессом и Филби). Другим его современником там был композитор Бенджамин Бриттен, с которым Оден позже сотрудничал. Оба эти имени – Маклин и Бриттен – можно увидеть сегодня на досках в холле Грешема, где перечислены выпускники, достигшие успеха. Имя Одена было добавлено гораздо позже, что отразило факт его назначения профессором поэзии в Оксфорде. Именно во время учебы в школе он начал писать. Он отправился на прогулку в сельскую местность с мальчиком по имени Роберт Медли, духа независимого, к которому Оден испытывал невысказанную любовь. Они ввязались в дискуссию о религии, когда Медли внезапно спросил Одена: «Скажи мне, ты пишешь стихи?» Мы можем представить себе сцену: два мальчика идут по полю Норфолка, и один спрашивает другого, пишет ли он стихи, и другой внезапно понимает, что это то, чем он хочет заниматься. Это можно рассматривать как один из великих, решающих моментов в искусстве, возможно, сродни моменту, когда Шекспиру было предложено – а это вполне могло быть – написать пьесу о принце Дании; или когда внимание Пикассо было привлечено к бомбардировке небольшой испанской деревни под названием Герника; или когда Леонардо да Винчи попросил свою модель улыбнуться – загадочно, если хотите, но пожалуйста, улыбнитесь. К счастью, Оден последовал предложению, и вскоре после этого его стихотворение приняли для сборника «Стихи в Публичных Школах , его первой публикации и для многих других, которые составили множество томов за все эти годы. Он поступил в университет, в Оксфорд, где он прославился как умный студент, и стал центром круга единомышленников, столь же умных молодых людей, нетерпимых к старшим – как и должно быть умным молодым людям, стремящихся стать частью нового интеллектуального климата, который возникал в Европе после Первой мировой войны. Это было время интеллектуального и художественного брожения, и в глазах его современников в Оксфорде Оден оказался в авангарде всего этого. Он был также чрезвычайно неразборчивым, поддерживая другие внутренние реформы. Для всех них, однако, самой большой проблемой стал фашизм, который угрожал самой основе европейской цивилизации. Именно на фоне этой политической угрозы Оден проводил годы сразу после окончания Оксфорда. В 1928 году он отправился в Берлин, где оставался до весны следующего года. Это был очень важный опыт для него с точки зрения политического образования и личных открытий – возможно, эквивалент драматического года перерыва в учебе сегодня. Кристофер Ишервуд, его близкий друг, очень ярко описал этот период в своей книге «Прощай, Берлин», которая была успешно и передавая атмосферу времени была представлена в театре и в кино. Позже он отправился в Испанию, еще один центр битвы между европейскими левыми и правыми, в качестве шофера машиной скорой помощи. (Оден вообще не был хорошим водителем, и тот факт, что он на самом деле не водил машину скорой помощи, вероятно, оказался удачей для тех, кого он мог бы возить.) Одно из его великих стихотворений, впоследствии отвергнутое, это «Испания», в котором он исследует – с показным блеском, как он позже сказал – значение Испании для своего поколения. За этим последовал визит в Китай с Ишервудом, чтобы описать последствия японского вторжения, и поездка в Исландию с североирландским поэтом Луисом Макнисом. Было опубликовано несколько томов поэзии – и они получили значительное признание критиков. Как поэта, Одена чествовали. Это был новый и захватывающий голос, который, казалось, передавал надежды и тревоги – того времени. В январе 1939 года Оден и Ишервуд отправились в Соединенные Штаты, оставив Англию на пороге войны. Их отъезд в столь критическое время стал предметом негативных комментариев, некоторые считали его актом отступления, личной трусостью. В случае Одена это, вероятно, не было трусостью: те, кто его знал, твердо отвергают это обвинение. Когда началась война, Оден связался с британским посольством и предложил вернуться, но ему сказали, что нужны только квалифицированные люди. Однако по какой-то неясной причине, которая все еще остается неясной, он не ответил на последующие уговоры друзей, которые поощряли его помочь британским военным усилиям. В его защиту следует сказать, что он не отправился в Америку специально, чтобы спастись от Гитлера, и не проповедовал миротворчество. Его решение эмигрировать было основано на сочетании факторов, включая желание быть частью общества, которое все еще находилось в процессе создания. Он также хотел зарабатывать на жизнь литературой – то, что, как он чувствовал, было более достижимо в Соединенных Штатах. И это оказалось правдой: Оден всегда упорно трудился, чтобы жить, и гордился тем, что его поэзия приносила доход. Его репутация в Соединенных Штатах неуклонно росла. Он много преподавал и писал многочисленные эссе и критические статьи. В последующие за войной десятилетия его положение, как одного из ведущих поэтов, писавших на английском языке, укрепилось. Он вернулся к христианству, к своеобразной форме англо-католицизма, под влиянием богословских трудов, к которым он прибегал постоянно и собственной потребности найти путь в жизни. Он писал либретто для опер, в частности, «Похождения повесы», в сотрудничестве с Игорем Стравинским и его давним другом Честером Кальманом. Лето он проводил в Италии, а затем в Австрии, где купил дом в часе езды от Вены. В Соединенных Штатах его дом находился на площади Святого Марка в Гринвич-Виллидже, и жил он там, в условиях определенного беспорядка, пока не решил вернуться в Оксфорд, где ему выделили коттедж на территории его старого колледжа. Последние годы он провел в Оксфорде, который значительно изменился со времен его студенчества. Он был одиноким человеком, иногда сидящий в кофейне, и с которым не разговаривали студенты, которые были слишком застенчивы, чтобы осмелиться поговорить, или которые просто не знали, кто этот шаркающий, неопрятный человек. Его видели в Блэквелле, знаменитом книжном магазине Оксфорда, читающим книги у полки, а затем возвращающим их на место, его одежда была покрыта сигаретным пеплом и разнообразными пятнами. Он был очень неряшливым человеком – он всегда был таким, и есть множество историй о беспорядке в домах, где он жил. Несколько лет назад я посетил Уильямсбург в штате Вирджиния, где должен был выступить с лекцией в Колледже Уильяма и Мэри. Моими хозяевами была супружеская пара, преподаватели кафедры английского языка, и муж, сам писатель, рассказал мне необычную историю об Одене. Мы находились в машине выехав из аэропорта, в который я прилетел, и, зная о моем восхищении Оденом, он упомянул, что, будучи подростком в Нью-Йорке, познакомился с поэтом. Я попросил его рассказать эту историю. Он писал стихи, как это делают иные юноши, но, в отличие от большинства, решил пойти к авторитету высшему, чтобы узнать мнение о своей работе. Он написал Одену, приложив несколько стихотворений, и Оден ответил. Это само по себе было прекрасно: многие такие письма уходят в неопределенное будущее и на них никто не отвечает. Что, может быть, прискорбно, но, по крайней мере, понятно: некоторые общественные деятели могут быть перегружены корреспонденцией и не могут ответить на все письма, которые они получают. Возможно, их не следует судить слишком сурово за это, но тем, кто отвечает, определенно следует отдать должное. Ответ Одена был обнадеживающим, и молодой человек набрался смелости и прислал другие образцы своих работ. Это привело в свое время к приглашению навестить Одена, чтобы обсудить стихи. В этом приглашении не было ничего предосудительного, и встреча состояла из серьезного обсуждения стихов, которые писал молодой человек. Но и обед был подан среди огромного домашнего запустения и это дало начало истории в стиле Одена о шоколадном пудинге, с которым столкнулась Вера Стравинская. Миссис Стравинская, придя к Одену и Кальману на ужин, зашла в ванную и обнаружила на бачке миску с ужасным коричневым месивом. Она смыла его в унитаз, думая, что спасает гигиену квартиры, но только для того, чтобы обнаружить, что она избавилась от шоколадного пудинга, поставленного туда для охлаждения. История молодого поэта рассказывает нам о ненавязчивой, но очень трогательной доброте Одена. Оден помогал людям. Иногда это принимало необычные формы: например, он был добр к канадскому грабителю, который написал ему из тюрьмы. Он ответил, поощряя грабителя в его интересе к поэзии. (В Канаде, несомненно, есть свои взломщики, но по какой-то причине есть что-то удивительное в концепции канадского взломщика — что-то смутно оксюморонное). Он умер в гостиничном номере в Вене и был похоронен в Кирхштеттене, в деревне, где он жил, и где его очень ценили и почитали. На его похоронах деревенский оркестрик играл до самой могилы. Похороны любого великого художника могут быть особенно трогательными, потому что это конец всей созданной им красоты; и все должны прийти – группа друзей и родственников, вокруг места упокоения, с цветами и затихающими звуками духового оркестра. Эти простые, незамысловатые факты, но за ними стоит очень многое: чрезвычайно сложный свод работ, в котором много смысла и ссылок, понимание чего может занять всю жизнь; благородное и щедрое сердце; вежливый и утонченный гражданин беспокойного века; человек, который каким-то образом, как мне кажется говорит с каждым читателем. Они скрывают человека, который может быть лучшим проводником в неизбежной задаче быть человеком; который может, если мы позволим ему, действительно изменить нашу жизнь.
