У. Оден Разговаривая с мышами

Множественное число вердиктов, которые мы выносим существам, которым нам приходится пожимать руки
– Жуть! Держи ее! Боже мой, какая гадость! От которой следует держаться подальше!
Смешная! Невозможно! Милая, но скучная! Очаровательный монстр! –
кроме тех живых существ, которых мы в своем высокомерии называем немыми,
мы судим, как вид и классифицируем по мелодраматическому разделению,
либо как хорошие, либо как плохие. Итак, пауков, тараканов и мух мы
отлучаем от церкви, как – Тьфу! – всех непоправимо злых,
Дерьмо, которое нужно топтать или прихлопывать, уничтожать без всякого колебания:
Мышей, per contra, за исключением нескольких истеричных женщин,
считают одними из самых симпатичных из всех миниатюрных млекопитающих,
кто вторгается в нашу жизнь, поскольку наш запах, похоже, не пугает их,
гостями, с которыми мы можем прыгать, соучастниками, которым это не кажется фальшивым,
мы должны наделить полномочиями, как я отныне и буду делать в этих стихах,
Хотя мои грамматические средства будут вне вашего понимания, увы, Вам
никогда не удавалось, как это должно быть у успешных паразитов,
нарушить код своего хозяина, сообразить, какие привычки ему по нраву.
Ах! Если бы только Вы знали, с каким терпением мы бы обучили Вас,
как сдерживать Вашу жадность, вспоминая, как наши Няньки
формировали наши детские нравы, ругая всякий раз, когда мы воротили носы от блюд – Теперь вспомни голодающих армян! –
и когда мы объедались – Хватит! Оставь что-нибудь для хорошего мистера Маннерса! –
цитировали бы Вам подходящие максимы. Хорошие Мышки никогда не грызут
деревянные изделия и не грызут упаковки. Хорошие Мышки никогда не разбрасывают
помет, который нужно подмести. Хорошие Мышки получают лакомый кусочек,
Плохие Мышки умирают молодыми. Затем, адаптируя поговорку влюбленных,
Две Мышки – это компания, Три Мышки – это сброд.

Всю весну и лето, пока Вы были еще всего лишь парой,
мы жили в мире, столь идиллическом, какой могла изобразить только Беатрикс
Поттер. В сентябре, однако, все вдруг изменилось; Вы, должно быть,
произвели помет, ибо, вот!, совершенно внезапно, Вас стало много ,
и вы все портили, пока не осталось никаких запасов после Ваших нападений.
То, что произошло сейчас, подтвердило древнюю политическую аксиому:
Когда Слова не убеждают, тогда Физическая Сила отдает приказы.
Зная, что Вы доверяли нам и никогда не поверили бы, что необычный
объект, принадлежащий Людям, может быть там со зловещей целью,
мы расставляли ловушки, одну за другой, Вас фатально обманули:
все четырнадцать Вас погибли. Оставалось перейти от места, где мы потягивали
коктейли прислушивались, переносясь мысленно к
Дуэтам Бидермейера или Штраусу в Метаморфозах
оплакивающему конец мира, на кухню, чтобы найти там
еще один поверженный труп, чьи черные глаза-бусинки пристально смотрели,
затуманенные уже с неделю. Мы не чувствовали таланта убивать:
это было против нашего бесстрашия. Почему, почему тогда? raisons d’état. Как
домохозяева мы вели себя точно так же, как и каждое государство.
когда есть что-то, чего оно хочет, а ничтожные мешают.

Оригинал:

nybooks.com/articles/1971/09/02/talking-to mice/?srsltid=AfmBOoo5oGrGnZMnGLtxrqzUlaKQhvLr9gNOnNk2wSzuvAQU7lxR2H6h

А. Куликов Памяти Сальери

1

У средней школы стайка воробьев

ругает Зусмана – и так его, и эдак.

Когда ж проходит мимо чей-то предок,

смолкают – слишком взгляд его суров.

А Зусман между тем и вправду крут.

В своем прикиде байкерском не промах,

седлает он «Харлей», сверкая хромом,

и делает пока что пробный круг.

Но как фатально лужицы знобит!

Но как на дубе том звенят пиастры,

Как угасают на газоне астры…

И до весны крест-накрест черный ход забит.

2

Октябрь. Словно птицам накрошено хлеба,

усеяна бронзово-желтым земля.

Как наскоро сбитые лестницы в небо,

на мокрых бульварах торчат тополя.

В наброске небрежно ветвящихся линий

чертой постоянства плывут провода.

Рассвет прибывает, как в сонном заливе

в минуты прибоя морская вода.

Листвою опавшею новой притушен

огонь, разведенный у ржавых ворот.

И словно тритон выползает на сушу,

над синими сопками солнце встает.

3

Иоганн Себастьян раздувает меха,

жмет на газ – и в мгновение ока

в глубине алтаря оживает труха,

что копилась с эпохи барокко.

Иоганн Себастьян раздувает ветра

и высоких, и низких регистров.

И в лесу дребезжит на березах кора.

И гудит он, могуч и неистов.

И на сопках закатная плавится медь

вместе с оловом сумерек. Тает

день, где колокол неба, пригодный звенеть,

Иоганн Себастьян отливает.

4

Лесов предзимних тексты –

наклон суровых строк,

которые, воскреснув,

переписал Пророк.

Не ветры шестикрылы,

не труб древесных глас,

не братские могилы,

а каждому свой час.

Все проще и добротней –

не сразу, так потом:

кого-то в подворотне,

а кто-то под мостом.

5

И белый снег во весь экран,

и черный лес, как чьи-то спины,

и, словно смолкнувший орган,

у края просеки осины;

и на реке таежной лед

с припаем тонким у запруды,

и кочки смерзшихся болот,

как будто спать легли верблюды;

и серебристая куга,

когда на солнце, золотая;

и снег, и лес, и берега,

и света музыка литая.