Р. М. Рильке Дуинская элегия IX

Ну почему, когда доходит дело до нашего бытия,
тогда лавр, который чуть темнее, чем остальное
зеленое, чуть волнистый на каждой стороне
листа (как улыбка ветра) – почему тогда
человеческое вынуждено – и, избегая судьбы,
тосковать о судьбе?...

О, не потому что счастье суть
этой поспешной выгоды близкой потери.
Не от любопытства или испытания сердец,
которые могли бы в лавре быть

но потому что бытие суть – много, и потому что всего что есть достаточно и нам, все это истощенье, и то
что непонятно нам. Нам истощённым больше. Только раз
и каждый, только каждый, и только раз не боле. Тогда и мы есть
только раз, и больше никогда, но это
только раз однажды было бывшим, и если только раз:
тогда все бывшее суть бренно и, скорей всего, уже бесповоротно.
И так мы торопим себя, желая деяний,
но удержав их в наших обычных руках,
и в переполненном взгляде и бессловесных сердцах.
Быть мы желаем. – Ибо кому отдать нам? Охотно
все удержав и всегда…Ах, все же с другой стороны,
горе, что ты возьмешь на себя? не глядя на то, что учили
медленно, да и на то что здесь ничего не случилось. Ничего.
Значит страдание. Значит превыше тяжесть желания,
Значит долгий опыт любви, - значит
Только невыразимое. Но ведь позднее,
средь звезд, что за черт: лучше бы им молчать.
Странник тоже приносит с горного склона
не пригоршню земли в долину, тоже молчащую для всех, но
добытое слово, чистую. желто-голубую
горечавку. Быть может, мы здесь чтоб называть: дом,
мост, фонтан, колодец, кувшин, яблоня, окно,
самое большее: колонна, башня…но сказать, понять
ох, сказать, на это вещи сами не способны никогда
всерьез, в рассуждении их бытия. Разве не сокрытая хитрость,
эта молчащая земля, когда она торопит влюбленных,
когда все до единого довольны своими чувствами?
Порог: что значит для двух
влюбленных, что есть у них свой порог на входе в дом,
немного истёртый, ими даже, и после многих до них
и пред теми, кто скоро его изотрет… легко.
Это теперь подходящее время, это его дом.
Теперь говори и исповедуйся. Более чем когда
все распадается, все что опыту не подвластно, ибо
то, что приходит на смену по принужденью приходит безобразно.
Образ под коркой охотно взорвется, как только
действия перерастет, и выйдет в иные пределы.
Между двумя молотами
наше сердце, словно язык
между зубами и все ж
славит останки.

Славь ангелу мир, вполне выразимый, ангела
нельзя удивить тем, что чувствуется прекрасно; в космосе,
где у него больше чувств, он чувствует, что ты новичок. Барабанное шоу
для него простота, передающаяся от поколения поколению,
и как одно из наших, рядом и на виду.
Расскажи ему о вещах. Он будет стоять в изумлении; как ты, когда рядом стоял
мастер по изготовлению веревок в Риме или на Ниле гончар.
Покажи ему, как вещь может быть счастливой, как невинной, нам же принадлежа
как даже страданье в слезах превращается в чистую форму,
и служит, как вещь или же в ней умирает – и в мире загробном
счастливо скрипки бежит – а этот уже убежавший
живущее понимает, то что ты славишь ему; бренное,
право же, бренным, и только, спасемся.
Ибо только оно возжелало, чтобы в невидимом сердце
преобразили мы их, о, бесконечно, - но в нас! В то чем мы станем в конце.

Разве, не этого хочешь от нас, земля: чтобы взошло
невидимое в нас? Разве сама не мечтала
раз хоть невидимой стать? – Земля! Невидимой же!
Что как не преображение суть твоя главная цель?
Земля, любви я прошу. О поверь,
больше не нужно весен чтобы меня покорить – даже одной
ах, хватит с лихвой для крови моей кипящей.
Я безымянно предан тебе, даже издалека.
Ты же всегда права, и твои священные откровенья
суть давно знакомая смерть.

Видишь, я жив. Отчего? Ни будущего, ни детства
меньше не стало…Избыточное существованье
берет из моего сердца начало.

Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2000031709