У. Х. Оден Ручьи ( из «Буколик»)

[alsit25]

Милая вода, чистая вода, игривая во всех своих ручьях,
Когда ты мчишься или медлишь бежа по жизни, кто не любит
Сидеть рядом с тобой, слышать и видеть тебя,
Чистое Существо, идеал музыки и движения?

Воздух порой хвастлив, земля неряшлива, огонь груб,
Но ты в своих манерах всегда безупречна,
Самый красноречивая из всех старых
Слуг в доме госпожи Природы.

Никто не подозревает тебя в насмешке, потому что ты еще
Используешь те же вокабулы, что и днем
Пред неожиданным грохотом, который
Опрокинул корыта в  Вавилоне,

И еще говоришь сама с собой: везде и всем по нраву
Выгнув туловище, ты ныряешь с базальтового порога,
Скачешь галопом по мелу, ползешь вперед
По красным мергелям, аборигенный пилигрим,

Дома во всех пластах, но ради кого мы должны быть
Идолопоклонниками одной скалы, разделенные
Нашими ландшафтами, исключая как чуждые
Рассказы и диеты всех других страт

Как нам любить того кто далеко, если бы ты не продолжалa
Приходить издалека или совершенно напрямую помогать,
Как когда мимо башни Изольды ты несла
Ивовые страстные ноты желанного Тристрама?

И Homo Ludens, несомненно, твой ребенок, который
Высмеивает наши распри, у  одинаковых берегов
И перенося глину из Хуппима
В Муппим и обратно, когда ты изгибаешься.

Нечего добавить к твоей песне: как некрещеные ручьи
ты уже шепчешь муравьям, что как Сын Брахмы,
Спускаясь по своей титановой лестнице
В Ассам,  в Гималаи несет твой гром.

И даже человек не может испортить тебя: его компания
Огрубляет розы и собак, но, если он прогонит тебя через шлюз
Чтобы трудилась в турбине или будет держать тебя
Прыгающей в садах для своего развлечения, Невинен твой крик, вода, и там,
Даже, его грязноe сердцe, скачущее как таковое
Говорит о каком-то мире, совсем другом,
Совершенно отличном от этого

С его завистниками и паспортами, полисом, как тот
Которому, от имени ученых и повсюду,
Гастон Парис поклялся в верности
Когда осадные орудия Бисмарка приблизились к пределу слышимости.

Недавно, в долине Йоркшира, прекраснейшей,
Где со склона беспорядочно скачет Кисдон Бек,
прыгает в Суэл с мальчишеским криком,
Растянувшись на траве, я задремал на секунду

И обнаружил, что слежу за турниром по крокету
На тихой лужайке популярной у дроздов:
Из всех игроков в этой прохладной долине
Лучшим с колотушкой был мой милый,

В то время как на пустошах вокруг дикие старики
Охотились с лопатами и молотками, каждый маньяк,
За мегалитом или окаменелостью,
А птицеловы крались по мшистым буковым лесам.

Внезапно, по лужайке мы побежали
Ибо глянь! сквозь деревья, в кремово-золотой карете,
Запряженной двумя маленькими локомотивами,
Бог смертной любви приблизился к нам,

С телохранителями, волосатыми оруженосцами в зеленом,
Теми, кто смеется над грозами и плачет над синим небом;
Он поблагодарил нас за приветствия
И пообещал X и Y неугасаемую страсть.

Взмахом своего факела он приказал танцевать:
Мы сошлись в круг, мой милый справа от меня,
Когда я проснулся. Но счастливым казался тот
День из-за моего сна, и просветленным,

И дороже, вода, чем когда-либо, твой голос, как будто
Рад – бог знает почему – быть с человеческой расой,
Желая, хоть ничтожнейшему из людей
Образы великолепия, их святые места.

Оригинал:

https://www.theatlantic.com/magazine/archive/1955/05/streams/640644/