![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
alsit2525
Когда я вышел наружу, только начинало светать. Было довольно холодно, но я хорошо себя чувствовал, потому что сильно вспотел. Куда идти, я не знал, черт меня побери. Я не хотел снимать номер в еще одной гостинице и потратить все бабки Фиби. Так что, в конце концов, я сделал вот что: я пошел по Лексингтон, и сел в метро до Гранд Централ. На вокзале были мои чемоданы, и всякое такое, и я сообразил, что можно выспаться в этом безумном зале ожидания со всеми его скамейками. Что я и сделал. Какое-то время было не слишком плохо, потому что народу было мало, и я мог лечь, задрав ноги. У меня нет настроения дискутировать это. Было не слишком приятно. Лучше не пробуйте. Я серьезно. Это вгонит вас в депрессию.
Я спал только часов до девяти, потому что в зал ожидания начал приходить миллион людей и мне пришлось спустить ноги. А я не могу спать сидя, с ногами на полу. Так что я сел. Голова все еще болела. И даже сильнее. Я думаю, что за всю жизнь у меня не было такой депрессии. Я не хотел, но начал думать о жене мистера Антолини, о том, что он ей скажет, когда она увидит, что я у них не ночевал, и все в том же роде. Эта часть беспокоила меня не слишком, тем не менее, потому что я знал, что мистер Антолини очень умен, и он придумает, что ей сказать. Скажет, что я уехал домой, или что-то в этом роде. Это меня не очень беспокоило. А беспокоило меня то, что я проснулся оттого, что обнаружил, что он гладил меня по голове и всякое такое. Я хочу сказать, что я думал, что ошибся, думая, что он пристает ко мне с грязными намерениями. Может, в его привычке гладить людей по голове, когда они спят. Я хочу сказать, что как в таком случае вы можете быть уверенным определенно? Не можете. Я даже начал подумывать о том, что, может, мне надо бы взять чемоданы и вернуться в его дом, как я обещал ему, сказав, что вернусь. Я хочу сказать, что я начал думать, что даже если он гомик, он определенно был добр ко мне. Я думал о том, что он же стерпел мой ночной звонок, и как он сказал, чтобы я немедленно пришел, если в настроении. И как он перешел на все эти проблемы, давая совет, как найти размер твоего разума и всякое такое, и что он был единственный человек, который хоть подошел к этому мальчику, Джеймсу Кастлу, когда тот лежал мертвый, и о котором я вам рассказывал. Я думал обо всем об этом. И чем больше я об этом думал, тем больше впадал в депрессию. Я хочу сказать, что я начал думать о том, что может и надо вернуться в его дом. Может он гладил меня по голове просто потому, что ему чертовски захотелось что-то погладить. Но чем больше я думал об этом, тем больше впадал в депрессию, и чувствовал, как все смешалось в мыслях. Вдобавок ко всему у меня чертовски опухли глаза. Было ощущение жжения в них из-за недосыпа. Кроме того, я вроде как заболевал, а у меня не было чертового носового платка. Было несколько платков в чемодане, но у меня не было настроения вытаскивать чемоданы из железного ящика и открывать их на публике, и всякое такое. На скамейке рядом кто-то оставил журнал, и я начал его читать, думая, что это поможет не думать о мистере Антолини и о миллионе подобных вещей на какое-то время. Но эта чертова статья, которую я начал читать, ввергла меня еще в большую депрессию. Вся она была про гормоны. И описывала, как вы должны выглядеть, лицо и глаза и всякое такое, если у вас здоровые гормоны, и я вовсе так не выглядел. Я выглядел точно, как тот парень с дурными гормонами в той статье. Тогда я стал беспокоиться, о своих гормонах. Потом я прочел вторую статью о том, как заранее обнаружить, есть ли у тебя рак или нет. Там говорилось, что если во рту есть ранки, которые не заживают достаточно быстро, то у тебя, по всей вероятности, рак. У меня на губе изнутри была ранка уже недели две. Я подумал, что у меня начинается рак. Этот журнал не сильно воодушевлял. Я перестал его читать и пошел прогуляться. Я подумал, что раз у меня рак, то я через пару месяцев умру. Реально подумал. Даже более того, был уверен, что умру. Это определенно не заставило чувствовать себя слишком замечательно. Вроде как начинало дождить, но я все равно пошел прогуляться. Во-первых, я подумал, что должен позавтракать. Я не был голоден вовсе, но я подумал, что должен поесть хоть что-то. Я хочу сказать, что-нибудь с витаминами. Я пошел подальше на восток, где довольно дешевые рестораны, потому что я не хотел тратить много бабок. По дороге я увидел, как двое парней сгружали из грузовика эту огромную рождественскую елку. И один парень не прекращал говорить другому:
— Держи эту суку повыше! Повыше держи, черт ее побери!
Определенно, так про рождественскую елку не говорят. Было вроде смешно, тем не менее, но не лучшим образом, и я вроде как начал смеяться. Это было худшее, что я сделал в жизни, потому что, посмеявшись с минуту, я подумал, что сейчас вырыгаю. Реально подумал. И даже начал рыгать, но все прошло. Я не знаю почему. Я хочу сказать, что не ел ничего негигиеничного или что-то в таком роде, и обычно желудок у меня крепкий. Короче, я все это преодолел и сообразил, что почувствую себя лучше, если хоть что-то съем. Я зашел в ресторан, крайне дешевый, если судить по его виду, и заказал пончики и кофе. Только пончики я есть не стал. Не лезли они в горло. Дело в том, что когда ты в депрессии по какому-то поводу, то чертовски трудно глотать. Официант был очень мил, тем не менее. Он унес их и ничего с меня не взял. Я просто выпил кофе. Потом я ушел и пошел к Пятой Авеню. Был понедельник и всякое такое, Рождество было на носу и все магазины были открыты. Так что идти по Пятой Авеню было не так уже плохо. Было довольно рождественно. Все эти тощие Санта Клаусы стояли по углам и звонили в колокольчики, девушки из Армии Спасения, те, которые не используют помаду или что-то в этом роде, тоже звонили в колокольчики.
Я вроде оглядывался, ища тех двух монахинь, с которыми я встретился за завтраком за день до этого, но их не видел. Да знал я, что не увижу, потому что они мне сами сказали, что приехали в Нью-Йорк учительствовать, но все равно их искал. Так или иначе, Рождество вдруг стало привлекательным. Миллион малышей с мамами входили и выходили из автобусов, входили и выходили из магазинов. Мне хотелось, чтобы и Фиби была рядом. Она уже не маленькая, чтобы безумно глазеть на игрушки, но любит ребячиться и смотреть на людей. Прошлым рождеством я ее взял с собой в город, чтобы скупиться. Мы провели чертовски хорошее время. Я думаю, это был Блумингдейл. Мы зашли в обувной отдел и притворились, что она – старуха Фиби — хочет купить эти высокие сапоги, те, которые с миллионом отверстий для шнуровки. Мы свели с ума этого бедного продавца. Старуха Фиби перемерила пар двадцать, и каждый раз бедняге приходилось зашнуровывать ей один сапог до колена. Трюк грязный, но Фиби он просто убил. В конце концов мы купили пару мокасин и заплатили. Продавец не сильно сердился. Я думаю, он понимал, что мы ребячимся, потому что старуха Фиби все время хихикала. Так или иначе, я шел по Пятой авеню без галстука, и всякого такого. Потом, ни с того, ни с сего, со мной произошло нечто зловещее.
Каждый раз, когда я доходил до конца квартала и ступал на чертов поребрик, у меня возникало чувство, что никогда не доберусь до другой стороны. Мне казалось, что я падаю, падаю, падаю и больше меня никто не увидит. Блин, это меня перепугало. Вы даже вообразить не сможете. Меня начал прошибать пот, как выродка какого – вся рубашка и белье, и все в том же роде. Потом я начал делать что-то еще. Каждый раз, когда я доходил до конца квартала, мне начинало казаться, что я говорю с моим братом Элли. Я ему вроде как говорю: «Элли, не дай мне исчезнуть. Элли, не дай мне исчезнуть. Элли, не дай мне исчезнуть. Пожалуйста, Элли.» А как только переходил на другую сторону, не исчезнув, я его благодарил. И так в каждом конце квартала, все сначала. Но я продолжал идти, и всякое такое. Вроде я страшился остановиться, если сказать вам правду. Я помню, что я дошел до Шестидесятой улицы, не останавливаясь, мимо зоопарка, и всякого такого. Потом сел на скамью. Я с трудом переводил дух, и пот с меня лил, как с выродка. Просидел я на этой скамье, полагаю, около часа. Потом я решил, что мне надо делать. Я решил уехать. Я решил, что никогда не вернусь домой и ни в какую новую школу не поступлю. Я решил, что просто повидаюсь со старухой Фиби, постараюсь попрощаться с ней и всякое такое, верну ей рождественские бабки, а буду голосовать, и кто-нибудь подбросит меня далеко на Запад. Вот, что я сделаю, решил я, сначала доеду до Холланд-Туннеля, попрошу кого подвезти, потом попрошу подвезти еще кого, и еще кого, и еще кого, и за несколько дней я уже буду далеко на Западе, где все прекрасно и тепло, и где меня никто не знает, и где я найду себе работу. Я подумал, что легко найду работу на какой-нибудь бензоколонке, заправлять машины бензином и маслом.
Мне без разницы, какую работу делать. Лишь бы меня никто не знал, и я никого не знал. Я подумал, что сделаю вот что: я притворюсь одним из тех глухонемых. Тогда не надо будет ни с кем заводить все эти глупые бесполезные разговоры. Если кто-нибудь захочет что-либо мне сообщить, ему придется писать на бумажке и совать ее мне. Им потом это осточертеет, и я на всю жизнь избавлюсь от бесед. Все будут думать, что я просто бедный глухонемой выродок, и оставят меня в покое. Они позволят мне заправлять бензином и маслом их идиотские машины, и они будут платить мне зарплату, и всякое такое за это, и я построю себе маленькую хижину где-нибудь на эти бабки, заработанные мной, и где я проживу до конца жизни. Я построю ее рядом с лесом, но не прямо в лесу, потому что хочу, чтобы в ней было чертовски солнечно все время. Я буду сам готовить пищу, а погодя, если захочу жениться или что-то в этом роде, я встречу красавицу, которая тоже глухонемая и мы поженимся. Она явится мне и будет жить со мной в хижине, и, если она захочет что-нибудь мне сказать, ей придется писать на этом чертовом клочке бумаги, как все остальные. Если у нас пойдут дети, то мы их где-нибудь спрячем. Мы купим им кучу книг и научим читать и писать их сами. Я чертовски возбудился, думая об этом. Реально возбудился. Я знаю, что идея притвориться глухонемым – безумна, но мне все равно нравилось так думать. И я реально решил уехать на Запад и всякое такое. Все, что оставалось сделать, это попрощаться со старухой Фиби. И тут, ни с того, ни с сего, я побежал, как безумный, через дорогу, и чуть не погиб к чертовой матери, если хотите знать правду, и пошел в магазин канцелярских товаров и купил блокнот и карандаш. Я додумался написать ей записку, и назначить место встречи, чтобы я мог с ней попрощаться и вернуть рождественские бабки, а потом я отнесу записку в ее школу, и порошу кого-нибудь в канцелярии директора передать ее Фиби. Но я просто сунул блокнот и карандаш в карман и пошел чертовски быстро в ее школу, я был сильно возбужден, чтобы написать сразу в канцелярском магазине.
Я шел быстро, потому что хотел доставить записку раньше, чем она пойдет домой на ланч, и времени у меня уже почти не оставалось. Я знал. естественно, где находится школа, потому что и сам в нее ходил малышом. Когда я туда пришел, то отметил нечто странное. Я не был уверен, что помню, как там все устроено внутри, но нечто странное отметил. Там все было точно так, как когда я туда ходил. Тот же самый огромный двор за забором, который был, скорее, мрачноватым, с этими клетками и лампочками в них, на случай если кто-то попадет в них мячом. Те же самые белые круги, нарисованные везде на земле, для игр и всякого в том же роде. И те же самые старые баскетбольные кольца без сеток, просто доски и кольца. Вокруг никого не было, вероятно потому, что это не была перемена, и еще не время для ланча. Все, что я увидел, это малыша, цветного, на пути в туалет. У него из кармана торчал один из тех же самых деревянных номерков, которые удостоверяли, что нам разрешено пойти в туалет. Я все еще потел, но уже не так сильно. Я подошел к лестнице, сел на нижнюю ступеньку и достал купленные блокнот и карандаш. Лестница пахла совершенно так же, как пахла при мне. Как будто кто-то там только что отлил. В школах лестницы всегда так пахнут. Так или иначе, я сел и написал эти записку:
Милая Фиби!
Я больше не могу ждать до среды, так что, вероятно, пополудни поеду на Запад на попутных. Жди меня у Музея Искусств, у входа, в четверть первого, если сможешь, и я отдам тебе твои рождественские бабки. Истратил я немного.
Люблю. Холден
Ее школа находилась практически рядом с музеем, и она, так или иначе, должна была пройти мимо него по пути домой, так что я знал, что ей будет удобно там со мной встретиться. Я пошел по лестнице в канцелярию директора школы, чтобы передать с кем -нибудь ей мою записку в классе. Я сложил листок десять раз, чтобы никто его не развернул. В этих чертовых школах верить никому нельзя. Но я знал, что передадут, если ты ей брат и всякое такое.
Когда я подымался по лестнице, ни с того, ни с сего я почувствовал, что могу вырыгать снова. Только я не вырыгал. Я сел на ступеньку лишь на секунду, и тогда почувствовал себя лучше. Но пока я сидел, я увидел нечто, что свело меня с ума. Кто-то написал на стене «Еб твою мать». Это почти свело меня с ума до черта. Я подумал, что Фиби и все остальные малыши могут это увидеть, и как они задумаются, что это значит, к чертовой матери, и в конце концов какой-нибудь грязный пацан им объяснит – самым дурацким способом, естественно – что это все значит, и как они все станут думать об этом и, возможно, это будет тревожить их еще пару дней. Мне еще долго хотелось убить того, кто-бы это ни написал. Я вообразил, что это какой-то извращенный бомж проник в школу поздно ночью отлить или что-то в этом роде. и потом написал это на стене. Я воображал не останавливаясь, как ловлю его на этом, и как размазываю его голову на каменных ступеньках, пока ему не приходит чертов конец, а вокруг мозги и кровь. Но я знал в то же время, что у меня не хватит яиц на это. Я это знал. Что вогнало меня в еще большую депрессию. У меня даже не хватило бы яиц, чтобы стереть это со стены собственными руками, если хотите знать правду. Я бы боялся, что кто-то из учителей застанет меня за этим делом, и подумает, что это я написал. Но я стер это все равно. Потом я пошел в канцелярию директора. Самого директора вроде не было видно, но какая-то старая леди, возрастом лет около ста сидела там за пишущей машинкой. Я ей сказал, что я брат Фиби Колфилд из четвертого «Б» и попросил оказать любезность и передать Фиби эту записку. Я сказал, что это крайне важно, потому что моя мама больна и не успеет приготовить завтрак для Фиби, и что я должен встретить Фиби, и накормить ее завтраком в аптеке. Она оказалась очень милой, старая леди. Она взяла у меня записку, позвала какую-то другую леди из соседнего офиса, и та пошла отдавать записку Фиби. Потом старая леди, которая околачивалась в школе лет сто, и я немножко потрепались. Она была очень милая, и я ей рассказал, что учился в этой школе тоже, как и мои братья. Она спросила, где я теперь учусь, и я сказал, что в Пэнси, и она сказала, что Пэнси очень хорошая школа. Если бы я даже хотел, у меня не хватило бы духу направить ее к истине. Кроме того, если ей хочется думать, что Пенси хорошая школа, то пусть думает. Оно вам надо, сообщать новости ком -то, кому около ста лет. Им не нравится их слышать. Потом, чуть погодя, я ушел. Она заорала. «Удачи!» тем же манером, что и старина Спенсер, когда я покидал Пенси. Боже, как я ненавижу, когда кто-то орет, желая мне «удачи», когда я ухожу откуда-нибудь. Это вгоняет в депрессию.
Я спустился по другой лестнице и опять увидел на стене «Еб твою мать!». Я попробовал стереть, но это было нацарапано ножом или чем-то в этом роде. И не стиралось. Да и безнадежно, так или иначе. Даже если вы будете заниматься этим миллион лет, вы не сотрете и половину этих «Еб твою мать» во всем мире. Это невозможно. Я посмотрел на часы во внутреннем дворике, было без двадцати двенадцать, пришлось бы убить довольно много времени, прежде чем я встречу старуху Фиби. Но я все равно пошел в музей. Мне же некуда было идти. Я подумал не зайти ли мне в телефонную будку и звякнуть Джейн Галлахер прежде, чем податься на Запад надурыку, но настроения не было. Во-первых, я и не был уверен, что она уже приехала домой на каникулы. Так что я подошел к музею и стал там болтаться. И пока я там болтался в ожидании Фиби, прямо за дверьми и всякое такое, ко мне подошли эти два малыша и спросили, не знаю ли я, где там мумии. У малыша, который спросил, штаны были расстегнуты. Я ему о том сказал. Он застегнулся прямо передо мной, продолжая со мной говорить – даже не озаботился зайти за колонну или что-то в этом роде. Это меня убило. Я бы рассмеялся, но побоялся, что меня опять начнет мутить, так что я не рассмеялся.
— Где мумии, братан? — опять спросил малыш. — Знаешь?
Я порезвился с этими двумя немного.
— Мумии? — спросил я. — А что это?
— Ну, сам знаешь. Мумии… мертвые. Их хоронят в грибницах и всякое такое.
Грибницы. Это меня убило. Он имел в виду гробницы.
— А почему вы оба не в школе, пацаны? — спросил я.
— Нет школы сегодня, — сказал тот, что вел переговоры. Он врал, чтоб мне так жить, маленький выродок. Но мне нечего было делать до прихода старухи Фиби, так что я помог им найти место, где лежали мумии. Блин, я точно знал где они, но ведь годами не бывал в музее. — А вам обоим они интересны, мумии? — спросил я.
— Ага.
— Твой друг умеет говорить?
— Он мне не друг, он мой брательник.
— Ты вообще умеешь разговаривать? — спросил я.
— Ага, — сказал он. — Но нет настроения.
Наконец мы нашли место, где лежали мумии.
— Ты знаешь, как египтяне хоронили своих мертвецов? — спросил я одного из них.
— Не-а…
— Что ж, надо бы знать. Это очень интересно. Они закутывали им головы в эти ткани, которые обрабатывались неким тайным составом. Тогда можно было их хоронить в гробницах хоть на тысячи лет, и их головы не сгнивали. Никто не знает, как это делать, кроме египтян. Даже современная наука.
Чтобы увидеть мумии, надо было пройти по очень узкому переходу вроде зала, выложенному камнями по стенам, взятыми прямо с гробницы фараона и всяким таким. Это было довольно жутко, и вы бы сказали, что эти два отморзка получали не много удовольствия. Они чертовски жались ко мне, а тот, который практически вообще не разговаривал, держался за мой рукав.
— Пошли, — сказал он брату. — Я уже вииддел это раньше. Пойдем скорее! — C'mon, эй. Он повернулся и свалил.
— Он знает все обо всем, и ничего конкретно, — сказал другой пацан — Пока! — И тоже свалил.
У гробницы остался я один. Мне тут вроде нравилось в каком-то смысле. Было довольно мило и мирно. И вдруг я увидел на стене, вы никогда не догадаетесь – что. Еще одну «Еб твою мать!» Красным мелком или чем-то в этом роде прямо под стеклом на стене под камнями. В этом-то вся проблема. Вы никогда не найдете место, милое и мирное, потому что таких нет. Вы можете подумать, что есть, но, когда вы туда попадете, и когда вы отвернетесь, кто-то туда проберется и напишет «Еб твою мать» под вашим носом. Попробуйте как-нибудь. Я думаю, что, даже если я умру и они сунут меня на кладбище и поставят надгробие, и всякое такое, и на нем будет выбито «Холден Колфилд», и год рождения, и год смерти, то ниже будет «Еб твою мать». Фактически я в этом уверен.
После того, как я ушел из места, где были мумии, мне понадобилось пойти в туалет. Вроде я заполучил диарею, если хотите знать правду. То, что на меня напала диарея, меня не сильно беспокоило, но случилось кое-что еще. Когда я вышел из нужника, перед самой дверью я вроде как потерял сознание. Но мне повезло, однако. Я хочу сказать, что мог убиться, когда упал, но все что я сделал, это вроде как упал на бок, что было несколько странно. Тем не менее, после обморока я почувствовал себя лучше. Реально лучше. Рука вроде болела после падения, но уже не так чертовски кружилась голова.
Было уже десять минут первого или около, и я пошел к выходу, и встал у двери, ожидая старуху Фиби. Я думал, что, может, это будет последний раз, когда я ее увижу. Я хочу сказать, что всех родственников. Потом я сообразил, что, вероятно, я их снова увижу, но через много лет. Может быть, я вернусь домой, когда мне будет лет около тридцати пяти. Я сообразил, в случае, если кто-нибудь заболеет и захочет повидаться со мной перед смертью, но это будет единственная причина, по которой я оставлю мою хижину и вернусь. Я даже начал представлять, как это произойдет, когда я вернусь. Я знал, что мама чертовски разнервничается и начнет рыдать, и умолять меня остаться дома и не возвращаться в мою хижину, но я все равно вернусь. Я буду вести себя чертовски свободно. Я ее успокою и пойду в дальний конец гостиной и возьму сигарету из того портсигара, и закурю, чертовски невозмутимо. И приглашу их навещать меня время от времени, если им захочется, но я не буду настаивать или что-то в этом роде. Вот что я сделаю: я позволю старухе Фиби навещать меня в летнее время и в рождественские каникулы, и на пасхальные каникулы. И я позволю Д.Б. посетить меня ненадолго, если ему понадобится тихое, спокойное место для его писаний, но ему не будет дозволено писать для кино, только рассказы и романы. У меня будет это правило – никто не занимается ничем дутым во время визитов. А если кто попробует вешать лапшу на уши, то ему нельзя будет остаться.
Когда я вышел наружу, только начинало светать. Было довольно холодно, но я хорошо себя чувствовал, потому что сильно вспотел. Куда идти, я не знал, черт меня побери. Я не хотел снимать номер в еще одной гостинице и потратить все бабки Фиби. Так что, в конце концов, я сделал вот что: я пошел по Лексингтон, и сел в метро до Гранд Централ. На вокзале были мои чемоданы, и всякое такое, и я сообразил, что можно выспаться в этом безумном зале ожидания со всеми его скамейками. Что я и сделал. Какое-то время было не слишком плохо, потому что народу было мало, и я мог лечь, задрав ноги. У меня нет настроения дискутировать это. Было не слишком приятно. Лучше не пробуйте. Я серьезно. Это вгонит вас в депрессию.
Я спал только часов до девяти, потому что в зал ожидания начал приходить миллион людей и мне пришлось спустить ноги. А я не могу спать сидя, с ногами на полу. Так что я сел. Голова все еще болела. И даже сильнее. Я думаю, что за всю жизнь у меня не было такой депрессии. Я не хотел, но начал думать о жене мистера Антолини, о том, что он ей скажет, когда она увидит, что я у них не ночевал, и все в том же роде. Эта часть беспокоила меня не слишком, тем не менее, потому что я знал, что мистер Антолини очень умен, и он придумает, что ей сказать. Скажет, что я уехал домой, или что-то в этом роде. Это меня не очень беспокоило. А беспокоило меня то, что я проснулся оттого, что обнаружил, что он гладил меня по голове и всякое такое. Я хочу сказать, что я думал, что ошибся, думая, что он пристает ко мне с грязными намерениями. Может, в его привычке гладить людей по голове, когда они спят. Я хочу сказать, что как в таком случае вы можете быть уверенным определенно? Не можете. Я даже начал подумывать о том, что, может, мне надо бы взять чемоданы и вернуться в его дом, как я обещал ему, сказав, что вернусь. Я хочу сказать, что я начал думать, что даже если он гомик, он определенно был добр ко мне. Я думал о том, что он же стерпел мой ночной звонок, и как он сказал, чтобы я немедленно пришел, если в настроении. И как он перешел на все эти проблемы, давая совет, как найти размер твоего разума и всякое такое, и что он был единственный человек, который хоть подошел к этому мальчику, Джеймсу Кастлу, когда тот лежал мертвый, и о котором я вам рассказывал. Я думал обо всем об этом. И чем больше я об этом думал, тем больше впадал в депрессию. Я хочу сказать, что я начал думать о том, что может и надо вернуться в его дом. Может он гладил меня по голове просто потому, что ему чертовски захотелось что-то погладить. Но чем больше я думал об этом, тем больше впадал в депрессию, и чувствовал, как все смешалось в мыслях. Вдобавок ко всему у меня чертовски опухли глаза. Было ощущение жжения в них из-за недосыпа. Кроме того, я вроде как заболевал, а у меня не было чертового носового платка. Было несколько платков в чемодане, но у меня не было настроения вытаскивать чемоданы из железного ящика и открывать их на публике, и всякое такое. На скамейке рядом кто-то оставил журнал, и я начал его читать, думая, что это поможет не думать о мистере Антолини и о миллионе подобных вещей на какое-то время. Но эта чертова статья, которую я начал читать, ввергла меня еще в большую депрессию. Вся она была про гормоны. И описывала, как вы должны выглядеть, лицо и глаза и всякое такое, если у вас здоровые гормоны, и я вовсе так не выглядел. Я выглядел точно, как тот парень с дурными гормонами в той статье. Тогда я стал беспокоиться, о своих гормонах. Потом я прочел вторую статью о том, как заранее обнаружить, есть ли у тебя рак или нет. Там говорилось, что если во рту есть ранки, которые не заживают достаточно быстро, то у тебя, по всей вероятности, рак. У меня на губе изнутри была ранка уже недели две. Я подумал, что у меня начинается рак. Этот журнал не сильно воодушевлял. Я перестал его читать и пошел прогуляться. Я подумал, что раз у меня рак, то я через пару месяцев умру. Реально подумал. Даже более того, был уверен, что умру. Это определенно не заставило чувствовать себя слишком замечательно. Вроде как начинало дождить, но я все равно пошел прогуляться. Во-первых, я подумал, что должен позавтракать. Я не был голоден вовсе, но я подумал, что должен поесть хоть что-то. Я хочу сказать, что-нибудь с витаминами. Я пошел подальше на восток, где довольно дешевые рестораны, потому что я не хотел тратить много бабок. По дороге я увидел, как двое парней сгружали из грузовика эту огромную рождественскую елку. И один парень не прекращал говорить другому:
— Держи эту суку повыше! Повыше держи, черт ее побери!
Определенно, так про рождественскую елку не говорят. Было вроде смешно, тем не менее, но не лучшим образом, и я вроде как начал смеяться. Это было худшее, что я сделал в жизни, потому что, посмеявшись с минуту, я подумал, что сейчас вырыгаю. Реально подумал. И даже начал рыгать, но все прошло. Я не знаю почему. Я хочу сказать, что не ел ничего негигиеничного или что-то в таком роде, и обычно желудок у меня крепкий. Короче, я все это преодолел и сообразил, что почувствую себя лучше, если хоть что-то съем. Я зашел в ресторан, крайне дешевый, если судить по его виду, и заказал пончики и кофе. Только пончики я есть не стал. Не лезли они в горло. Дело в том, что когда ты в депрессии по какому-то поводу, то чертовски трудно глотать. Официант был очень мил, тем не менее. Он унес их и ничего с меня не взял. Я просто выпил кофе. Потом я ушел и пошел к Пятой Авеню. Был понедельник и всякое такое, Рождество было на носу и все магазины были открыты. Так что идти по Пятой Авеню было не так уже плохо. Было довольно рождественно. Все эти тощие Санта Клаусы стояли по углам и звонили в колокольчики, девушки из Армии Спасения, те, которые не используют помаду или что-то в этом роде, тоже звонили в колокольчики.
Я вроде оглядывался, ища тех двух монахинь, с которыми я встретился за завтраком за день до этого, но их не видел. Да знал я, что не увижу, потому что они мне сами сказали, что приехали в Нью-Йорк учительствовать, но все равно их искал. Так или иначе, Рождество вдруг стало привлекательным. Миллион малышей с мамами входили и выходили из автобусов, входили и выходили из магазинов. Мне хотелось, чтобы и Фиби была рядом. Она уже не маленькая, чтобы безумно глазеть на игрушки, но любит ребячиться и смотреть на людей. Прошлым рождеством я ее взял с собой в город, чтобы скупиться. Мы провели чертовски хорошее время. Я думаю, это был Блумингдейл. Мы зашли в обувной отдел и притворились, что она – старуха Фиби — хочет купить эти высокие сапоги, те, которые с миллионом отверстий для шнуровки. Мы свели с ума этого бедного продавца. Старуха Фиби перемерила пар двадцать, и каждый раз бедняге приходилось зашнуровывать ей один сапог до колена. Трюк грязный, но Фиби он просто убил. В конце концов мы купили пару мокасин и заплатили. Продавец не сильно сердился. Я думаю, он понимал, что мы ребячимся, потому что старуха Фиби все время хихикала. Так или иначе, я шел по Пятой авеню без галстука, и всякого такого. Потом, ни с того, ни с сего, со мной произошло нечто зловещее.
Каждый раз, когда я доходил до конца квартала и ступал на чертов поребрик, у меня возникало чувство, что никогда не доберусь до другой стороны. Мне казалось, что я падаю, падаю, падаю и больше меня никто не увидит. Блин, это меня перепугало. Вы даже вообразить не сможете. Меня начал прошибать пот, как выродка какого – вся рубашка и белье, и все в том же роде. Потом я начал делать что-то еще. Каждый раз, когда я доходил до конца квартала, мне начинало казаться, что я говорю с моим братом Элли. Я ему вроде как говорю: «Элли, не дай мне исчезнуть. Элли, не дай мне исчезнуть. Элли, не дай мне исчезнуть. Пожалуйста, Элли.» А как только переходил на другую сторону, не исчезнув, я его благодарил. И так в каждом конце квартала, все сначала. Но я продолжал идти, и всякое такое. Вроде я страшился остановиться, если сказать вам правду. Я помню, что я дошел до Шестидесятой улицы, не останавливаясь, мимо зоопарка, и всякого такого. Потом сел на скамью. Я с трудом переводил дух, и пот с меня лил, как с выродка. Просидел я на этой скамье, полагаю, около часа. Потом я решил, что мне надо делать. Я решил уехать. Я решил, что никогда не вернусь домой и ни в какую новую школу не поступлю. Я решил, что просто повидаюсь со старухой Фиби, постараюсь попрощаться с ней и всякое такое, верну ей рождественские бабки, а буду голосовать, и кто-нибудь подбросит меня далеко на Запад. Вот, что я сделаю, решил я, сначала доеду до Холланд-Туннеля, попрошу кого подвезти, потом попрошу подвезти еще кого, и еще кого, и еще кого, и за несколько дней я уже буду далеко на Западе, где все прекрасно и тепло, и где меня никто не знает, и где я найду себе работу. Я подумал, что легко найду работу на какой-нибудь бензоколонке, заправлять машины бензином и маслом.
Мне без разницы, какую работу делать. Лишь бы меня никто не знал, и я никого не знал. Я подумал, что сделаю вот что: я притворюсь одним из тех глухонемых. Тогда не надо будет ни с кем заводить все эти глупые бесполезные разговоры. Если кто-нибудь захочет что-либо мне сообщить, ему придется писать на бумажке и совать ее мне. Им потом это осточертеет, и я на всю жизнь избавлюсь от бесед. Все будут думать, что я просто бедный глухонемой выродок, и оставят меня в покое. Они позволят мне заправлять бензином и маслом их идиотские машины, и они будут платить мне зарплату, и всякое такое за это, и я построю себе маленькую хижину где-нибудь на эти бабки, заработанные мной, и где я проживу до конца жизни. Я построю ее рядом с лесом, но не прямо в лесу, потому что хочу, чтобы в ней было чертовски солнечно все время. Я буду сам готовить пищу, а погодя, если захочу жениться или что-то в этом роде, я встречу красавицу, которая тоже глухонемая и мы поженимся. Она явится мне и будет жить со мной в хижине, и, если она захочет что-нибудь мне сказать, ей придется писать на этом чертовом клочке бумаги, как все остальные. Если у нас пойдут дети, то мы их где-нибудь спрячем. Мы купим им кучу книг и научим читать и писать их сами. Я чертовски возбудился, думая об этом. Реально возбудился. Я знаю, что идея притвориться глухонемым – безумна, но мне все равно нравилось так думать. И я реально решил уехать на Запад и всякое такое. Все, что оставалось сделать, это попрощаться со старухой Фиби. И тут, ни с того, ни с сего, я побежал, как безумный, через дорогу, и чуть не погиб к чертовой матери, если хотите знать правду, и пошел в магазин канцелярских товаров и купил блокнот и карандаш. Я додумался написать ей записку, и назначить место встречи, чтобы я мог с ней попрощаться и вернуть рождественские бабки, а потом я отнесу записку в ее школу, и порошу кого-нибудь в канцелярии директора передать ее Фиби. Но я просто сунул блокнот и карандаш в карман и пошел чертовски быстро в ее школу, я был сильно возбужден, чтобы написать сразу в канцелярском магазине.
Я шел быстро, потому что хотел доставить записку раньше, чем она пойдет домой на ланч, и времени у меня уже почти не оставалось. Я знал. естественно, где находится школа, потому что и сам в нее ходил малышом. Когда я туда пришел, то отметил нечто странное. Я не был уверен, что помню, как там все устроено внутри, но нечто странное отметил. Там все было точно так, как когда я туда ходил. Тот же самый огромный двор за забором, который был, скорее, мрачноватым, с этими клетками и лампочками в них, на случай если кто-то попадет в них мячом. Те же самые белые круги, нарисованные везде на земле, для игр и всякого в том же роде. И те же самые старые баскетбольные кольца без сеток, просто доски и кольца. Вокруг никого не было, вероятно потому, что это не была перемена, и еще не время для ланча. Все, что я увидел, это малыша, цветного, на пути в туалет. У него из кармана торчал один из тех же самых деревянных номерков, которые удостоверяли, что нам разрешено пойти в туалет. Я все еще потел, но уже не так сильно. Я подошел к лестнице, сел на нижнюю ступеньку и достал купленные блокнот и карандаш. Лестница пахла совершенно так же, как пахла при мне. Как будто кто-то там только что отлил. В школах лестницы всегда так пахнут. Так или иначе, я сел и написал эти записку:
Милая Фиби!
Я больше не могу ждать до среды, так что, вероятно, пополудни поеду на Запад на попутных. Жди меня у Музея Искусств, у входа, в четверть первого, если сможешь, и я отдам тебе твои рождественские бабки. Истратил я немного.
Люблю. Холден
Ее школа находилась практически рядом с музеем, и она, так или иначе, должна была пройти мимо него по пути домой, так что я знал, что ей будет удобно там со мной встретиться. Я пошел по лестнице в канцелярию директора школы, чтобы передать с кем -нибудь ей мою записку в классе. Я сложил листок десять раз, чтобы никто его не развернул. В этих чертовых школах верить никому нельзя. Но я знал, что передадут, если ты ей брат и всякое такое.
Когда я подымался по лестнице, ни с того, ни с сего я почувствовал, что могу вырыгать снова. Только я не вырыгал. Я сел на ступеньку лишь на секунду, и тогда почувствовал себя лучше. Но пока я сидел, я увидел нечто, что свело меня с ума. Кто-то написал на стене «Еб твою мать». Это почти свело меня с ума до черта. Я подумал, что Фиби и все остальные малыши могут это увидеть, и как они задумаются, что это значит, к чертовой матери, и в конце концов какой-нибудь грязный пацан им объяснит – самым дурацким способом, естественно – что это все значит, и как они все станут думать об этом и, возможно, это будет тревожить их еще пару дней. Мне еще долго хотелось убить того, кто-бы это ни написал. Я вообразил, что это какой-то извращенный бомж проник в школу поздно ночью отлить или что-то в этом роде. и потом написал это на стене. Я воображал не останавливаясь, как ловлю его на этом, и как размазываю его голову на каменных ступеньках, пока ему не приходит чертов конец, а вокруг мозги и кровь. Но я знал в то же время, что у меня не хватит яиц на это. Я это знал. Что вогнало меня в еще большую депрессию. У меня даже не хватило бы яиц, чтобы стереть это со стены собственными руками, если хотите знать правду. Я бы боялся, что кто-то из учителей застанет меня за этим делом, и подумает, что это я написал. Но я стер это все равно. Потом я пошел в канцелярию директора. Самого директора вроде не было видно, но какая-то старая леди, возрастом лет около ста сидела там за пишущей машинкой. Я ей сказал, что я брат Фиби Колфилд из четвертого «Б» и попросил оказать любезность и передать Фиби эту записку. Я сказал, что это крайне важно, потому что моя мама больна и не успеет приготовить завтрак для Фиби, и что я должен встретить Фиби, и накормить ее завтраком в аптеке. Она оказалась очень милой, старая леди. Она взяла у меня записку, позвала какую-то другую леди из соседнего офиса, и та пошла отдавать записку Фиби. Потом старая леди, которая околачивалась в школе лет сто, и я немножко потрепались. Она была очень милая, и я ей рассказал, что учился в этой школе тоже, как и мои братья. Она спросила, где я теперь учусь, и я сказал, что в Пэнси, и она сказала, что Пэнси очень хорошая школа. Если бы я даже хотел, у меня не хватило бы духу направить ее к истине. Кроме того, если ей хочется думать, что Пенси хорошая школа, то пусть думает. Оно вам надо, сообщать новости ком -то, кому около ста лет. Им не нравится их слышать. Потом, чуть погодя, я ушел. Она заорала. «Удачи!» тем же манером, что и старина Спенсер, когда я покидал Пенси. Боже, как я ненавижу, когда кто-то орет, желая мне «удачи», когда я ухожу откуда-нибудь. Это вгоняет в депрессию.
Я спустился по другой лестнице и опять увидел на стене «Еб твою мать!». Я попробовал стереть, но это было нацарапано ножом или чем-то в этом роде. И не стиралось. Да и безнадежно, так или иначе. Даже если вы будете заниматься этим миллион лет, вы не сотрете и половину этих «Еб твою мать» во всем мире. Это невозможно. Я посмотрел на часы во внутреннем дворике, было без двадцати двенадцать, пришлось бы убить довольно много времени, прежде чем я встречу старуху Фиби. Но я все равно пошел в музей. Мне же некуда было идти. Я подумал не зайти ли мне в телефонную будку и звякнуть Джейн Галлахер прежде, чем податься на Запад надурыку, но настроения не было. Во-первых, я и не был уверен, что она уже приехала домой на каникулы. Так что я подошел к музею и стал там болтаться. И пока я там болтался в ожидании Фиби, прямо за дверьми и всякое такое, ко мне подошли эти два малыша и спросили, не знаю ли я, где там мумии. У малыша, который спросил, штаны были расстегнуты. Я ему о том сказал. Он застегнулся прямо передо мной, продолжая со мной говорить – даже не озаботился зайти за колонну или что-то в этом роде. Это меня убило. Я бы рассмеялся, но побоялся, что меня опять начнет мутить, так что я не рассмеялся.
— Где мумии, братан? — опять спросил малыш. — Знаешь?
Я порезвился с этими двумя немного.
— Мумии? — спросил я. — А что это?
— Ну, сам знаешь. Мумии… мертвые. Их хоронят в грибницах и всякое такое.
Грибницы. Это меня убило. Он имел в виду гробницы.
— А почему вы оба не в школе, пацаны? — спросил я.
— Нет школы сегодня, — сказал тот, что вел переговоры. Он врал, чтоб мне так жить, маленький выродок. Но мне нечего было делать до прихода старухи Фиби, так что я помог им найти место, где лежали мумии. Блин, я точно знал где они, но ведь годами не бывал в музее. — А вам обоим они интересны, мумии? — спросил я.
— Ага.
— Твой друг умеет говорить?
— Он мне не друг, он мой брательник.
— Ты вообще умеешь разговаривать? — спросил я.
— Ага, — сказал он. — Но нет настроения.
Наконец мы нашли место, где лежали мумии.
— Ты знаешь, как египтяне хоронили своих мертвецов? — спросил я одного из них.
— Не-а…
— Что ж, надо бы знать. Это очень интересно. Они закутывали им головы в эти ткани, которые обрабатывались неким тайным составом. Тогда можно было их хоронить в гробницах хоть на тысячи лет, и их головы не сгнивали. Никто не знает, как это делать, кроме египтян. Даже современная наука.
Чтобы увидеть мумии, надо было пройти по очень узкому переходу вроде зала, выложенному камнями по стенам, взятыми прямо с гробницы фараона и всяким таким. Это было довольно жутко, и вы бы сказали, что эти два отморзка получали не много удовольствия. Они чертовски жались ко мне, а тот, который практически вообще не разговаривал, держался за мой рукав.
— Пошли, — сказал он брату. — Я уже вииддел это раньше. Пойдем скорее! — C'mon, эй. Он повернулся и свалил.
— Он знает все обо всем, и ничего конкретно, — сказал другой пацан — Пока! — И тоже свалил.
У гробницы остался я один. Мне тут вроде нравилось в каком-то смысле. Было довольно мило и мирно. И вдруг я увидел на стене, вы никогда не догадаетесь – что. Еще одну «Еб твою мать!» Красным мелком или чем-то в этом роде прямо под стеклом на стене под камнями. В этом-то вся проблема. Вы никогда не найдете место, милое и мирное, потому что таких нет. Вы можете подумать, что есть, но, когда вы туда попадете, и когда вы отвернетесь, кто-то туда проберется и напишет «Еб твою мать» под вашим носом. Попробуйте как-нибудь. Я думаю, что, даже если я умру и они сунут меня на кладбище и поставят надгробие, и всякое такое, и на нем будет выбито «Холден Колфилд», и год рождения, и год смерти, то ниже будет «Еб твою мать». Фактически я в этом уверен.
После того, как я ушел из места, где были мумии, мне понадобилось пойти в туалет. Вроде я заполучил диарею, если хотите знать правду. То, что на меня напала диарея, меня не сильно беспокоило, но случилось кое-что еще. Когда я вышел из нужника, перед самой дверью я вроде как потерял сознание. Но мне повезло, однако. Я хочу сказать, что мог убиться, когда упал, но все что я сделал, это вроде как упал на бок, что было несколько странно. Тем не менее, после обморока я почувствовал себя лучше. Реально лучше. Рука вроде болела после падения, но уже не так чертовски кружилась голова.
Было уже десять минут первого или около, и я пошел к выходу, и встал у двери, ожидая старуху Фиби. Я думал, что, может, это будет последний раз, когда я ее увижу. Я хочу сказать, что всех родственников. Потом я сообразил, что, вероятно, я их снова увижу, но через много лет. Может быть, я вернусь домой, когда мне будет лет около тридцати пяти. Я сообразил, в случае, если кто-нибудь заболеет и захочет повидаться со мной перед смертью, но это будет единственная причина, по которой я оставлю мою хижину и вернусь. Я даже начал представлять, как это произойдет, когда я вернусь. Я знал, что мама чертовски разнервничается и начнет рыдать, и умолять меня остаться дома и не возвращаться в мою хижину, но я все равно вернусь. Я буду вести себя чертовски свободно. Я ее успокою и пойду в дальний конец гостиной и возьму сигарету из того портсигара, и закурю, чертовски невозмутимо. И приглашу их навещать меня время от времени, если им захочется, но я не буду настаивать или что-то в этом роде. Вот что я сделаю: я позволю старухе Фиби навещать меня в летнее время и в рождественские каникулы, и на пасхальные каникулы. И я позволю Д.Б. посетить меня ненадолго, если ему понадобится тихое, спокойное место для его писаний, но ему не будет дозволено писать для кино, только рассказы и романы. У меня будет это правило – никто не занимается ничем дутым во время визитов. А если кто попробует вешать лапшу на уши, то ему нельзя будет остаться.
