alsit25

24

     Мистер и миссис Антолини жили в крайне роскошной квартире на Саттон-плейс, надо было спускаться на две ступеньки в гостиную, с баром и всяким таким. Я был у них несколько раз, потому что, когда я ушел из Элктон-хилла, мистер Антолини приходил к нам домой на обед узнать, как мои дела. Тогда он не был женат. Потом, когда он женился, я довольно часто играл в теннис с ним и с миссис Антолини в Лонг-Айленде, в Вест-Сайдском теннисном клубе Форест Хилла. Миссис Антолини член этого клуба. Она крайне расточительна на бабки. Она старше мистера Антолини лет на шестьдесят, но они вроде неплохо уживаются. Во-первых, они оба очень умны, особенно мистер Антолини, если не считать того, что он более остроумен, чем умен, когда вы с ним общаетесь, вроде как Д.Б.. Миссис Антолини по большей части серьезна. Она сильно страдает астмой. Оба читали все рассказы Д.Б., миссис Антолини тоже, и, когда Д.Б. ехал в Голливуд, мистер Антолини позвонил ему и сказал, чтобы не ехал. Но он все равно уехал. Мистер Антолини сказал, что если человек может писать, как Д.Б., то ехать в Голливуд ему дело пустое. Практически то же самое, что говорил я. Я шел до их дома пешком, потому что не хотелось тратить рождественские бабки Фиби, помимо необходимости, но, когда я вышел из дому, то почувствовал себя странно. Что-то вроде тошноты. Так что я взял такси. Я не хотел, но взял. Найти его заняло чертовски много времени. Старина мистер Антолини открыл двери, когда я позвонил, когда парень в лифте в конце концов поднял меня, выродок. На нем были халат и домашние тапочки, а в руке виски с содой. Он был парень довольно утонченный, и одновременно пропойца.
— Холден, мой мальчик! — сказал он. — Боже, да он вырос еще на двенадцать дюймов. Рад тебя видеть.
— А как вы, мистер Антолини? Как миссис Антолини?
— Оба просто первый сорт. Позволь твое пальто.
Он взял мое пальто и повесил его.
— А я думал, что ты явишься с однодневным новорожденным на руках. Тебя не избежать. На твоих ресницах снежинки.
Иногда он крайне остроумный парень. Потом повернулся и заорал в кухню:
— Лилиан! Кофе ожидается?
Лилиан, это имя миссис Антолини.
— Уже готово! — заорала она. — Это Холден? Привет, Холден!
— Привет, миссис Антолини!
   Когда ты у них, орать приходится все время. Это потому, что оба они никогда не бывают в одной комнате в одно и то же время. Что несколько странно.
— Садись, Холден, — сказал мистер Антолини. Видно было, что он немножко заправлен. Комната выглядела так, будто только что кончилась вечеринка. Везде бокалы, тарелки с орехами на них.
— Прости за беспорядок, — сказал он. — Мы развлекали друзей миссис Антолини из Буффало… Буйволы из Буффало, между прочим.
Я рассмеялся, а миссис Антолини прокричала мне что-то из кухни, но я не расслышал.
— Что она сказала? — спросил я мистера Антолини.
— Просит не смотреть на нее, когда она войдет. Она только встала с постели. Бери сигарету. Ты теперь куришь?
— Спасибо. —сказал я. Я взял сигарету из ящика, который он мне предложил. — Иногда. Я умеренный курильщик.
— Зуб даю, что так и есть. — Он дал мне прикурить от огромной зажигалки. — Так. Значит, ты и Пэнси уже не одно целое, — сказал он.
Он всегда говорит таким образом. Иногда это сильно развлекает меня, иногда не очень. Вроде как он немного перехлестывает. Я не хочу сказать, что он не умеет каламбурить или что-то в этом роде – он умеет – но иногда это действует на нервы, если кто-то говорит: «Значит, ты и Пэнси уже не одно целое». Д.Б. тоже делает такое с избытком иногда.
— В чем была проблема? — спросил меня мистер Антолини. — Как у тебя с английским? Если бы ты провалился по английскому, я бы живо выставил тебя за дверь. Ты же юный чемпион по сочинениям.
— О, с английским порядок. Но в основном по литературе. За всю четверть я написал около двух сочинений, — сказал я. — Но я провалился по устной речи. У них такой курс, устная речь. Вот по нему я и провалился.
— Почему?
—О, я не знаю. — Мне не сильно хотелось в это углубляться. Я все еще чувствовал, что -то вроде тошноты или в этом роде, а тут еще чертовски разболелась голова. Реально разболелась. Но вы бы заметили, что ему это интересно, так что немного я рассказал.
— Этот курс требует, чтобы каждый в классе встал и произнес речь. Ну, вы знаете. Спонтанно и всякое такое. А если кто совершенно отклонялся от темы, всем следует орать: «Отклоняешься!», как можно быстрее. Это просто сводило меня с ума. Я получил кол по этому предмету.
— Почему?
— О, не знаю. Просто эти дела — «Отклоняешься!» действуют на нервы. Я не знаю. Моя проблема в том, что, мне нравится, когда кто-нибудь отклоняется от темы. Тогда интереснее и всякое такое.
— Тебе без разницы, если кто-то держится темы, когда кто-то тебе что-то рассказывает?
— О, наверняка!
   Мне нравится, если кто-то держится темы. Мне не нравится, когда держится слишком. Ребята, которые все время придерживались одной темы, на этом курсе получали самые высокие оценки — я признаю. Но у нас был один мальчик, Ричард Кинселла. Он никак не слишком придерживался темы, и ему всегда кричали: «Отклоняешься!» Это было ужасно, потому что, во-первых, парень он был крайне нервный – я хочу сказать, что он был крайне нервный парень – и губы у него дрожали, каждый раз, когда приходила его очередь толкать речугу, и вы вряд ли его бы услышали, если сидели на задней парте. Когда у него губы вроде как переставали немного дрожать, тем не менее, его речь нравилась мне больше всех. Но он тоже практически провалился и схлопотал двойку, потому, что они все время орали: «Отклоняешься!» Например, он держал речь про ферму, которую его отец купил в Вермонте. Он говорит, а они орут все время: «Отклоняешься!» и наш учитель, мистер Винсон, влепил ему кол за то, что он не рассказал, какие там животные и овощи на ферме, и всякое такое. А он, вот, что он делал, Ричард Кинселла, он начинал говорить обо все этих вещах – а потом, ни с того, ни с сего, начинал рассказывать вам про письмо, которое мать получила от его дяди, и как этот дядя в сорок четыре года заполучил полиомиелит, и как он никого не пускал к себе в госпиталь, потому что не хотел, чтобы его видели в гипсе. Это к ферме не имело никакого отношения – я признаю, но это было хорошо. Хорошо, когда кто-то рассказывает вам про своего дядю. Особенно, когда кто-то говорит о ферме своего отца и вдруг, ни с того ни с сего, начинает больше интересоваться своим дядей. Я хочу сказать, что грязное это дело, орать: «Отклоняешься!» ему все время, когда он так хорош и так взволнован. Я не знаю. Это трудно объяснить.
Да и не было настроения стараться объяснить. Во-первых, у меня вдруг разболелась голова. Я молил бога, чтобы старуха миссис Антолини пришла и принесла кофе. Это нечто, что меня чертовски раздражает, я хочу сказать, когда кофе уже готов, а вроде еще нет.
— Холден… Один короткий, несколько косный педагогический вопрос. Не думаешь ли ты, что всему свое время и свое место? Не думаешь ли ты, что, если кто-то начал рассказывать про отцовскую ферму, он должен не сдавать позиций, а потом обойти их, и там рассказывать про гипс дяди? А если гипс дяди столь соблазнительный предмет, то почему бы ему не выбрать именно эту тему, а не ферму?
    Не было у меня настроения думать и отвечать, и всякое такое. Болела голова и чувствовал я себя паршиво. Да еще живот разболелся, если хотите знать правду.
— Да, я не знаю. Думаю, должен. Я хочу сказать, что думаю, что ему следовало бы взять дядю, как предмет речи, вместо фермы, раз дядя его интересует больше.
     Но вот, что я хочу сказать: чаще всего ты сам не знаешь, что тебе интересно больше всего, пока не начнешь рассказывать про то, что не интересно. Я хочу сказать, что с этим не справиться иногда. Вот, что я думаю: вам следует оставить в покое того, кто по крайней мере интересен и способен возбуждаться в рассуждении какого-то предмета. Мне нравится, когда кто-то способен на возбуждение, хоть по какому поводу. Это хорошо. Вы просто не знаете этого учителя, мистера Винсона. Он иногда просто мог свести вас с ума, он и его чертов класс. Я хочу сказать, что он все время твердил вам – унифицируй и упрощай. Но с кое-чем это сделать невозможно. Я хочу сказать, что вряд ли можно унифицировать и упростить только потому, что кто-то этого хочет. Вы просто не знаете этого парня, мистера Винсона. Я хочу сказать, что он очень умный и всякое такое, но вы тут же скажете, что мозгов у него не слишком много.
— Кофе, джентльмены, наконец! — сказала миссис Антолини. Она вошла, неся поднос с кофе, печеньем и всяким того же рода. — Холден, даже не смотри на меня. Я выгляжу кошмарно.
— Привет, миссис Антолини! — сказал я. Я начал вставать, но мистер Антолини схватил меня за куртку и потянул. У старухи миссис Антолини вся голова была в этих железных бигуди, и на губах не было помады, или чего в том же роде. Не выглядела она слишком великолепно. Выглядела она довольно старой, и всякое такое.
— Вот здесь я все и оставлю. Ныряйте оба, — сказала она. Она поставила поднос на приставной столик, сдвинув бокалы. — Как твоя мама, Холден?
— Она в порядке, спасибо. Я ее тоже давно не видел, но в последний раз я…
— Дорогой, если Холдену что-то понадобится, то все в бельевом шкафу. На верхней полке. Я ложусь спать. Я истощена, — сказала миссис Антолини.
Это точно.
— Мальчики, вы сумеете сами постелить на диване?
— Мы обо всем позаботимся. Немедля в постель, — сказал мистер Антолини. Он поцеловал жену, она попрощалась со мной и ушла в спальню. Они всегда много целовались публично.
    Я выпил немного кофе и съел полпирога твердого, как камень. А старина мистер Антолини сделал себе порцию виски с содой, и все тут. Вы бы сказали, что содовой там было немного. Он может стать настоящим алкоголиком, если на начнет следить за этим.
— Я обедал с твоим отцом недели две назад, — сказал он ни с того, ни с сего. — Ты об этом знал?
— Нет, не знал.
— Но тебе, конечно, известно, что он крайне озабочен тем, что с тобой происходит?
— Я это знаю. Я знаю, что озабочен, — сказал я.
— По всей видимости, прямо перед тем, как позвонить мне, он получил скорее длинное, душераздирающее письмо от твоего директора бывшей школы в рассуждении того, что ты не прилагаешь абсолютно никаких стараний ни к чему. Пропускаешь классы. Приходишь в класс, не подготовившись, во все классы. Вообще, будучи всеобъемлюще…
—Я не пропустил ни одного класса. Нам запрещалось пропускать классы. Была пара из них, которые я иногда пропускал, как эта Устная Речь, о котором я вам рассказал, но я ни одного не пропустил.
   У меня вроде не было настроении все это обсуждать. От кофе живот стал болеть меньше, но головная боль все еще была ужасна. Мистер Антолини закурил вторую сигарету. Курил он, как фанатик. Потом он сказал:
— Честно говоря, я не знаю, какого черта тебе сказать, Холден.
— Я знаю. Со мной разговаривать вообще тяжело. Я это понимаю.
— У меня такое чувство, что ты двигаешься к какому-то ужасному, ужасному падению. Но, честно говоря, я и сам не знаю какого рода… Ты меня слушаешь?
— Да.
Вы бы сказали, что он старается сосредоточиться и всякое такое.
— Это похоже на то, что ты, дожив до тридцати, сидишь в каком-то баре, ненавидя каждого входящего, если он похож на того, кто играл в футбол в колледже. Потом опять же, ты будешь достаточно образован, чтобы ненавидеть людей, которые говорят: «Между мной и тобой есть тайна». Или ты можешь закончить, тем, что будешь сидеть в офисе, кидая скрепки в ближайшую стенографистку. Я просто не знаю. Ты понимаешь, к чему я веду или ничего не понимаешь?
— Да, определенно, — сказал я. Я его понимал тоже. — Но вы не правы насчет этих всех дел. Я хочу сказать, ненависть к футболистам и всякое такое. Реально не правы. Я не ненавижу слишком многих. Вот, что я могу сделать, я могу поненавидеть их на какое-то время, как этого парня, Стрэдлейтера, которого я знавал по Пенси, или того, другого