alsit25

23

     Я позвонил по-быстрому, потому что боялся, что мои родители застукают меня на середине звонка. Но они не застукали. Мистер Антолини был очень мил. Он сказал, что я могу прийти хоть сейчас, если хочу. Я думаю, что разбудил его и его жену, потому что это заняло черт знает сколько времени, пока подняли трубку. Первое, что он спросил меня, это – что не так, и я сказал, что все в порядке. Я сказал ему, что меня исключили из Пенси, тем не менее. Я подумал, что должен и ему об этом сказать. Он сказал: «О, Боже», когда я это сказал. У него отличное чувство юмора, и всякое такое. Он сказал, чтобы я пришел немедля, если в настроении. Он почти лучший учитель, из всех, что у меня были, мистер Антолини. Он парень довольно молодой, ненамного старше моего брата Д. Б., и вы могли бы дурачиться с ним, не теряя к нему уважения. Он был единственный, кто наконец поднял этого мальчика, который выпрыгнул из окна, и о котором я вам рассказал, о Джеймсе Кастле. Старина мистер Антолини пощупал у него пульс и всякое такое, потом снял с себя пальто, накрыл им Джеймса Кастла и понес его на руках в лазарет. Ему было наплевать, что все пальто было в крови.
     Когда я вернулся в комнату Д.Б., старуха Фиби включила радио. Звучала танцевальная музыка. Хотя она приглушила звук, чтобы горничная не услышала. Вы бы посмотрели на Фиби. Она сидела, выпрямившись посреди кровати, откинув одеяло, поджав ноги, словно какой-нибудь йог, и слушала музыку. Это меня убило.
— "C'mon,", — сказал я. – Как насчет потанцевать?
Я учил ее танцевать и всякое такое, когда она еще была совсем малышкой. Она очень хорошо танцует. Я хочу сказать, что я научил ее немногому. Всему остальному она научилась сама. Вы не можете реально научить кого-нибудь танцевать.
— На тебе ботинки, — сказала она.
— Я их сниму. C'mon.
     Она практически спрыгнула с кровати, а потом ждала, пока я снимал ботинки, и потом мы немного потанцевали. Она танцует чертовски хорошо. Мне не нравится, когда люди танцуют с малышами, потому что по большей части это выглядит ужасно. Я хочу сказать, что, если вы, к примеру, где-то в ресторане, и видите какого-то старика, который ведет свою малышку на танцевальную площадку. Обычно он одергивает ей платьице сзади за чем-то, и танец дитяти не стоит ломаного гроша, в любом случае, и это выглядит ужасно, но я никогда бы не танцевал с Фиби в публичном месте или где-то в том же роде. Мы просто развлекаемся дома. С ней это совсем по-другому в любом случае, потому что она умеет танцевать. Она следует всему, что ты делаешь. Я хочу сказать, что если прижать ее к себе чертовски покрепче, то тогда не важно, что твои ноги длиннее. Она всегда с тобой. Ты можешь делать переходы или какие-то банальные прогибы, и всякие повороты, даже джиттербаг немного, и она всегда с тобой. С ней даже танго можно танцевать, Господи, помилуй.
     Мы протанцевали четыре танца. В перерывах она чертовски забавна. Она остается в позиции последнего па. Она даже не разговаривает или что-то в этом роде. Мы оба должны застыть в позиции последнего па и ждать, когда оркестр заиграет снова. Это меня убивает. И нам нельзя даже смеяться или что-то в это роде. Так или иначе, протанцевали мы четыре танца или около, и потом я выключил радио. Старуха Фиби прыгнула на кровать, нырнула под одеяло и спросила:
— Я стала лучше танцевать?
— И как! — сказал я. Я опять сел рядом с ней на кровать. Я вроде как запыхался. Я курил чертовски много. А она ничуть не запыхалась.
— Пощупай мой лоб! — сказала она вдруг.
— Зачем?
— Почувствуй. Просто почувствуй один раз.
Я приложил руку, но ничего не почувствовал.
— Разве ты не чувствуешь сильный жар? — спросила она.
— Нет. А должен быть?
— Да, я его нагоняю. Почувствуй еще раз!
Я опять приложил руку и опять ничего не почувствовал, но я сказал:
— Я думаю, вроде начинается. — Не хотелось, чтоб у нее развился чертов комплекс неполноценности.
Она кивнула.
— Я могу нагнать даже на тремометре!
— Термометре? Кто так говорит?
— Алиса Голмборг показала как. Надо скрестить ноги, затаить дыхание и думать о чем-то очень, очень горячем. Радиатор или что-то в этом роде. Тогда весь лоб начинает так гореть, что кому-нибудь можно обжечь руку!
Это меня убило. Я отдернул руку со лба, словно спасаясь от ужасной опасности.
— Спасибо, что сказала, — сказал я.
— О, я бы не обожгла тебе руку! Я бы остановилась раньше.
Потом, чертовски быстро она вскочила на кровати. Перепугав меня до смерти.
— Что случилось? – спросил я.
— Входная дверь! — сказала она громким шепотом. — Это они!
Я подскочил, подбежал и выключил лампу на столе. Потом потушил сигарету о подошву и сунул ее в карман. Потом помахал рукой, чтоб развеять чертов дым, мне вообще не следовало курить. Потом схватил башмаки, залез в стенной шкаф и закрыл дверцы. Блин, сердце мое дрожало, как выродок. Я услышал, как в комнату вошла мама.
— Фиби? — сказала она. — Прекрати это. Я видела у тебя свет, юная леди.
— Привет! — я услышал голос Фиби. — Я не могла заснуть. Хорошо провели время?
— Замечательно, — сказала мама, но вы бы сказали, что сказать она хотела другое. Ей не сильно нравиться выходить из дома. — Почему ты не спишь, разреши узнать? Тут не холодно?
— Тут тепло. Просто не могла заснуть.
— Фиби, ты здесь не курила случайно? Скажи правду, юная леди.
— Что? — спросила старуха Фиби.
— Ты слышала меня.
— Я просто закурила на секунду. Просто одну затяжку. Потом выбросила в окно.
— Почему, если мне позволено спросить?
— Не могла уснуть.
— Мне это не нравится, Фиби, совсем не нравится, — сказала мама. — Хочешь второе одеяло?
— Нет, спасибо! Спокойной ночи! — сказала Фиби. Вы бы поняли, что она старается от нее избавиться.
— А как кино? — спросила мама.
— Восхитительно. Исключая маму Алисы. Все время перегибалась через меня и спрашивала, не грипп ли у нее, весь фильм. Домой мы ехали на такси.
— Дай потрогать лоб.
— Я ничего не подцепила. У нее нет ничего. Это ее мама.
— Хорошо. Ложись спать. Как ты пообедала?
— Паршиво, — сказала Фиби.
— Ты слышала, что папа тебе говорил об этом слове? Что в нем было паршивого? Прелестная баранья отбивная. Я обошла всю Лексингтон авеню.
— Отбивная в порядке, но Шарлина всегда дышит на меня, когда подает еду. На всю еду дышит, и на все в том же роде.
— Хорошо. Иди спать. Поцелуй маму. Ты молилась перед сном?
— Я молилась в ванной. Спокойной ночи!
— Спокойной ночи! Иди спать немедленно. У меня голова раскалывается, — сказала мама. У нее довольно часто болит голова. Реально болит.
— Прими пару таблеток аспирина, — сказала старуха Фиби. — Холден приедет в среду, не так ли?
— Насколько мне известно. Залазь под одеяло немедленно. С головой.
          Я услыхал, как мама вышла и закрыла двери. Я подождал пару минут. Потом я вышел из шкафа. Я налетел на старуху Фиби, когда выходил из шкафа, потому что было темно, а она встала с постели и шла сказать, что мама ушла.
— Я тебя ушиб? — спросил я. Приходилось говорить шепотом, раз они оба были дома.
— Мне надо двигаться, — сказал я. Нащупал в темноте край кровати, сел и стал надевать ботинки. Нервничал я сильно, признаю.
— Не уходи сейчас, — зашептала Фиби. — Подожди, пока они уснут.
— Нет. Сейчас. Сейчас лучшее время. Она будет в ванной, а папа начнет слушать новости или что-то в этом роде. Сейчас лучшее время. Я не мог даже шнурки завязать, потому что чертовски нервничал.
    Не то что они убили меня, или что-то в этом роде, если бы поймали дома, но было бы очень неприятно и всякое такое.
— Ты где, к чертовой матери? — спросил я старуху Фиби. Было так темно, что я ее не видел.
— Здесь. — Она стояла прямо рядом со мной. Я ее даже не видел.
— Мои чертовы чемоданы на станции, — сказал я. — Послушай, Фиб, у тебя бабки есть? Я практически разорился.
— Только рождественские бабки. На подарки и всякое такое. Я еще не ходила скупаться. — О. — Я не хотел брать эти бабки.
— Я могу одолжить немного, — сказала она. Потом я услышал ее у стола Д.Б., как она открывает миллион ящиков и нащупывает что-то рукой. Темнота была черна, как смоль, так в комнате было темно.
— Если ты уедешь, ты не увидишь меня в пьесе, — сказала она. Голос ее звучал странно, когда она это сказала.
— Да нет, увижу. Я не уеду, пока не увижу. Ты думаешь, я могу пропустить спектакль? — спросил я. — Вот что я сделаю. Я, вероятно остановлюсь до вечера вторника у мистера Антолини. Потом я вернусь домой. Если удастся, я позвоню тебе.
— Вот, — сказала старуха Фиби. Она пыталась всучить мне бабки, но не могла найти мою руку
— Где?
Она положила бабки мне на ладонь.
— Эй, мне столько не надо. – сказал я. – Просто дай мне две зеленых, и все. Без шуток – вот. Я пытался вернуть ей лишнее, но она не брала.
— Ты можешь взять все. Ты можешь потом отдать. Принесешь на спектакль.
— Сколько тут, Господи помилуй?
— Восемь долларов и восемьдесят пять центов. Шестьдесят пять. Я уже чуть истратила.
    Тогда ни с того, ни с сего, я заплакал. И не мог унять слезы. Я плакал так, что никто бы не услышал, но я плакал. Это чертовски перепугало Фиби, когда я расплакался, и она подошла и попыталась унять мои слезы, но если вы начинаете плакать, то черта с два остановишься. Я все еще сидел на краю кровати, когда я заплакал, и она обхватила мою шею руками, я ее тоже обнял и ревел, но еще долго не мог остановиться. Я думал, что задохнусь от слез или что-то в этом роде. Блин, я до смерти перепугал бедную старуху Фиби. Чертово окно было открыто, и я чувствовал, как она дрожит и всякое такое, потому что на ней была только пижама.
    Я пытался уложить ее в постель, но она отказалась. В конце концов я остановился. Но определенно это заняло очень, очень много времени. Потом завязал с застегиванием и всякое такое. Я сказал, что обязательно с ней свяжусь. Она сказала, что я мог бы спать с ней, если хочу, но я сказал – нет, что лучше мне уже смыться, что меня уже ждет мистер Антолини и всякое такое. Потом я вынул из кармана охотничью шапку и протянул ей. Она с ума сходит по таким безумным шапкам. Сначала она не хотела брать, но я ее заставил. Спорю, что она в ней спала потом. Ей реально нравятся такие шапки. Потом снова сказал, что звякну ей при случае и потом я ушел. Уйти из дому было чертовски легче, чем прийти. Во-первых, мне было плевать на то, что они могут меня поймать. Реально плевать. Я подумал – поймают, так поймают. Я почти хотел, чтобы поймали. Я спускался своим ходом, а не на лифте. Я пошел черным ходом. Чуть не сломал шею, там этих мусорных ведер миллионов десять, но выбрался все путем. Лифтер меня даже не видел. Вероятно, он до сих пор думает, что я у этих Дикштэйнов.