alsit25

20

Я продолжал там сидеть, напиваясь, и ждал выхода старух Тины и Жанин, чтобы исполнили, как обычно, но их там не было. Зато вышел парень, похоже, что голубой, с волнистыми волосами и поиграл на пианино, а потом эта новая крошка, Валенсия, вышла и запела. Она совсем никуда не годилась, но пела лучше старух Тины и Жасмин, и, по крайней мере, пела хорошие песни. Пианино стояло рядом с барной стойкой, где я сидел, и старуха Валенсия стояла практически рядом со мной, и я ей недвусмысленно подмигнул, но она притворилась, что меня даже не видит.
Вероятно, мне не следовало это делать, но я уже чертовски напился. Когда она закончила, она вынеслась из комнаты так быстро, что у меня не было шанса пригласить ее выпить со мной, так что я вызвал метрдотеля. Я попросил его спросить у Валенсии, не согласится ли она выпить со мной. Он сказал, что спросит, но, вероятно, не передал мое приглашение. Люди никогда никому ничего не передают.
Блин, я просидел в этом проклятом баре приблизительно до часу ночи или около того, напиваясь, как выродок. Почти совсем окосел. Но сделал вот что. Я чертовски старался не сильно шуметь или что-то в этом роде. Я не хотел, чтобы кто-то заметил или что-то в этом роде, или спросил сколько мне лет. Когда я реально напиваюсь, я начинаю вести себя так, словно кто-то всадил мне пулю в живот. Я был единственный парень в баре с пулей в животе. Я все время держал руку под курткой на животе и всяком таком, чтобы кровь не капала по всему залу. Я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил, что я ранен. Я скрывал факт, что я подранный сукин сын. Я чувствовал, я чувствовал, что надо звякнуть старухе Джейн и узнать дома ли она. Так что я расплатился, и всякое такое. Потом я ушел из бара и пошел туда, где были телефонные будки. Я все еще держал руку под курткой, чтобы кровь не капала. Блин, ну пьян же я был. Но, когда я оказался в будке, то уж был не в настроении звякать старухе Джейн. Вероятно, я был слишком пьян. Так что вот что я сделал: я звякнул старухе Салли Хейс. Я перебрал номеров двадцать, пока не наткнулся на правильный. Блин, я был слеп.
— Алло, — сказал я, когда кто-то ответил по чертовому телефону. Я вроде как орал в это время, я был слишком пьян.
— Кто это? — спросил ледяной женский голос.
— Это я. Холден Колфилд. Дайте поговорить с Салли, пожалуйста.
— Салли спит. Это бабушка ее. Почему вы звоните в такое время, Холден? Вы знаете, который час?
— Ага. Хочу поговорить с Салли. Очень важно. Пусть подойдет.
— Салли спит, молодой человек. Позвоните завтра. Спокойной ночи.
— Пусть подойдет! Эй, разбудите ее! Немедленно.
Потом заговорил другой голос:
— Холден, это я. — Это была старуха Салли. — Что тебе в голову стукнуло?
— Салли? Это ты?
— Да… Перестань орать. Ты пьян?
— Ага! Слушай! Слушай, эй! Я приду под Рождество. Ладно? Уберу тебе эту чертову елку. Ладно? Ладно, эй, Салли?
— Да. Ты пьян. Иди спать. Где ты? Ты с кем?
— Салли? Я приду убирать елку тебе, ОК, эй? Слышишь? Ладно? А?
— Да. Иди спать. Где ты? Ты с кем?
— Ни с кем. Я, сам по себе, и я сам. — Блин, был я пьян! Я даже стоял и придерживал кишки. — Они меня достали! Банда Рокки меня достала. Ты это знаешь? Салли, ты это знаешь?
— Я тебя не слышу. Иди спать. Мне надо идти. Позвони завтра.
— Эй, Салли! Хочешь, я приду убирать елку тебе? Ты меня хочешь? А?
— Да. Спокойной ночи Иди домой и ложись.
Она повесила трубку.
— Ночи, ночи, Салли, крошка, Салли. Салли, возлюбленная моя дорогая. – сказал я.
Вы можете себе представить, как я напился? Потом я тоже повесил трубку. Я сообразил, что она, вероятно, только что вернулась со свидания. Я вообразил ее на свидании с Лунтами и всякое такое, где-то и с этим ничтожеством из Эндовера, как все они плавают в этом чертовом чайнике и говорят друг другу чего-то мудреного, будучи очаровательными и придурочными. Богом клянусь, я жалел, что позвонил ей. Когда я пьян, я безумствую.
Я постоял в этой чертовой будке еще какое-то время. Я вроде как держался за телефон, чтобы не отключиться. Я не чувствовал себя лучшим образом, если сказать правду. В конце концов, тем не менее, я выбрался из нее и пошел в туалет, шатаясь, как дебил, и заполнил раковину умывальника холодной водой. Потом я сунул голову в воду, по самые уши. Я даже не озаботился тем, чтобы вытереться. Или что-то в этом роде. Пусть стекает с сукина сына. Потом я пошел к радиатору у окна и сел на него. Сидеть было приятно и тепло. Я чувствовал себя хорошо, потому что дрожал, как выродок. Но вот что странно, я всегда чертовски дрожу, когда напиваюсь. Поскольку занять себя мне было нечем, то я продолжал сидеть на радиаторе и считал эти белые квадратики на полу. Я весь промок. Около галлона воды стекало мне на шею, на галстук и всякое такое, но мне было по барабану. Я был слишком пьян, и потому плевал на все. Потом, довольно скоро, парень, который подыгрывал Валенсии, тот, с волнистыми волосами, парень, выглядевший слегка голубым, заявился причесать свои золотые пряди. И мы встряли вроде как в разговор, пока он их причесывал, хотя он был не слишком дружелюбен.
— Эй, вы собираетесь повидать эту крошку Валенсию, когда вернетесь в бар? — спросил я.
— С большой вероятностью, — сказал он. Остроумный выродок. Вечно мне попадаются остроумные выродки.
— Слушайте. Передайте ей мои комплименты. Спросите ее, передал ли ей этот чертов официант мою весточку, спросите?
— Почему бы тебе не пойти домой, пацан? Сколько тебе лет, кстати?
— Восемьдесят шесть. Слушайте. Передайте ей мои комплименты. Ладно?
— Почему бы тебе не пойти домой, пацан?
— Только не я. Блин, вы умеете играть на чертовом пианино. – сказал я ему. Я ему просто льстил. Играл он отвратительно, если хотите знать правду.
— Вам бы на радио, — сказал я. — Красивый парень, как вы. Все эти чертовы золотые кудри. Вам импресарио не нужен?
— Иди домой, парень, как порядочный человек. Иди домой. Будь умницей, иди домой и на боковую.
— Некуда мне идти. Без шуток, нужен вам импресарио?
Он ничего не ответил. Просто ушел. Он закончил расчесывать локоны, приглаживать и всякое такое, так что он ушел. Как Стрэдлейтер. Все эти красавчики одинаковы. Когда они завязывают со своими чертовыми прическами, они вас покидают.
Когда я наконец слез с радиатора и пошел в раздевалку, я плакал и всякое такое. Не знаю почему, но плакал. Наверно потому, что я находился в чертовой депрессии и был одинок. Потом, когда я добрался до раздевалки, я не мог найти этот чертовый номерок. Но гардеробщица отнеслась к этому по-доброму. Выдала мне пальто и так. И мою пластинку «Крошка Шерли Бинз», я все время носил ее с собой и всякое такое. Я дал ей зеленую за то, что она такая добрая, но она не взяла. И все время повторяла, что мне надо бы пойти домой и поспать. Я вроде пытался назначить ей свидание, когда она закончит смену, но она отказала. Она сказала, что годится мне в матери и всякое такое. Я предъявил ее свою седину и сообщил, что мне сорок четыре года, это я развлекался, естественно. Она была милая, так или иначе. Я показал ее мою чертову красную охотничью шапку, и она ей понравилась. Она велела мне надеть ее, когда я уходил, потому что у меня волосы были довольно мокрые. С ней все было в порядке.
Я больше не ощущал себя пьяным, когда вышел на улицу, но становилось крайне холодно снова, и зубы у меня стучали, как проклятые. Я не мог их остановить. Я пошел по Мэдисон-авеню, ожидая автобуса, потому что деньги почти закончились, и я сообразил, что надо экономить на такси и всяком таком. Но и лезть в чертов автобус не хотелось. И, кроме того, я даже не знал, куда ехать. Так что вот, что я сделал: я пошел к парку. Я подумал, что надо бы пойти к озерцу и посмотреть какого черта делают утки, посмотреть там ли они или нет. Я все еще не знал – там они или нет. К парку идти было не долго, да и некуда мне было идти – я даже не знал еще, где я найду ночлег – так что пошел в парк. Я не устал и всякое такое, просто чувствовал чертовскую тоску.
А потом, случилось нечто ужасное, когда я подходил к парку. Я уронил пластинку старухи Фиби. Она разлетелась на пятьдесят кусков, или около. Она была в большом конверте, и всякое такое. Но все равно разбилась. Я чуть ли не плакал, черт меня возьми, и я стал чувствовать себя кошмарно, но вот что я сделал: я собрал куски в конверт и спрятал в кармане пальто. Они ни на что не годились, но я не мог заставить себя просто так их выбросить. Потом я вошел в парк. Блин, как же там было темно. Я прожил в Нью-Йорке всю жизнь, и я знаю Централ Парк, как свои пять пальцев, потому что я там катался на роликах все время и катался на велосипеде, когда я был малышом, но столкнулся с ужасной проблемой, потому что не мог найти эту лагуну этой ночью. Я точно знал, где она находится – прямо у Южного входа и всякое такое — но найти ее не мог. Должно быть я был пьян сильнее, чем думал. Я шел и шел, и становилось все темнее и темнее, все зловеще и зловеще. Ни одного человека за все время моего пребывания в парке я не заметил. Но это меня радовало. Я бы подскочил от страха на милю, если бы заметил. Потом, наконец, озерце нашлось. Оно наполовину замерзло, а наполовину не замерзло. Но уток я не увидел. Я обошел чертово озерцо – и раз даже чуть в него не упал, черт его возьми, но ни одной утки не увидел.
Я подумал, что, может быть, если тут их нет, они могут спать где-нибудь у озерца, на траве и всякое такое. Именно тогда я почти в него свалился. Но не нашел ни одной. В конце концов я сел на скамейку, там, где было чуть светлей. Блин, я все еще дрожал, как выродок, даже затылком, хотя его укрывала охотничья шапка, но было ощущение, что там все покрыто осколочками льда. Это меня беспокоило. Я думал, что заработаю пневмонию и умру.
Я начал воображать миллион придурков, пришедших ко мне на похороны и всякое такое. Дедушка мой, из Дейтройта, который называет номера улиц, когда едешь с ним на чертовом автобусе, и мои тетки – у меня около пятидесяти теток, и все мои придурошные кузены. Классное сборище. Они все приехали, когда умер Элли, вся эта чертова куча чертовых идиотов. Есть у меня одна дура-тетка с дурным запахом изо рта, которая не уставала повторять, как мирно он выглядит, лежа там, как рассказал мне Д.Б.. Меня там не было. Я все еще был в больнице. Мне пришлось ходить в больницу, и всякое такое, после того, как я повредил себе руку. Так или иначе, но меня беспокоила перспектива подхватить пневмонию со всеми этими ледышками у меня на затылке, и то, что мне предстоит умереть. Мне было чертовски жаль папу и маму. Особенно, маму, потому что она еще не оправилась после моего брата Элли. Я представлял ее, не знающей, что делать со всеми моими костюмами и спортивным снаряжением, и всем таким. Успокаивало единственное – то, что она не позволит старухе Фиби прийти в чертов похоронный дом, потому что она еще маленькая. Это было единственное утешение.
Потом я подумал, как вся эта шобла тащит меня на чертово кладбище, чтобы засунуть в могилу и всякое такое, и потом о моем имени на камне, и всякое такое. Окруженного мертвыми ребятами. Блин, когда ты умер, они реально устраивают все это. Я чертовски надеюсь, что, когда я и в самом деле помру, у кого-то хватит здравого смысла просто скинуть меня в реку или что-то в этом роде. Все что угодно, но не засовывать меня в могилу на кладбище. Люди, приходящие положить кучу цветов тебе на живот в воскресенье, и все это дерьмо. Кому нужны цветы, если ты умер? Никому.
Когда погода получше, мои родители довольно часто выходят и кладут кучу цветов на могилу Элли. Я пару раз ходил с ними, но завязал. Во-первых, я не получаю удовольствия, видя их на этом безумном кладбище. Окруженных мёртвыми ребятами, и надгробными камнями, и всякое такое. Еще не так плохо, когда нет солнца, но дважды, дважды, мы там попали под дождь. Это был кошмар. Дождь лил на его жалкий могильный камень и лил на траву на его животе. Дождило везде. Все посетители кладбища начали разбегаться к чертовой матери по своим машинам. Это чуть не свело меня с ума. Все посетители могут забраться в свои машины, включить радио, и всякое такое, и потом поехать куда-нибудь отобедать – все, кроме Элли. Этого перенести я не мог. Я понимаю, что на кладбище только его тело и все остальное, и что душа его на Небесах, и вся эта чушь, но все равно это невыносимо. Я просто хочу, чтобы там его не было. Вы его не знали. А если бы узнали, вы бы поняли, что я хочу сказать. Не так плохо, когда нет солнца, но солнце выходит, когда чувствует, что пора уже.
Чуть погодя, просто, чтобы отвлечься от мысли о пневмонии и всякого такого, я вытащил бабки и попытался их пересчитать под этим жалким светом уличного фонаря. Все, что осталось, это три доллара и пять четвертаков, и пять центов – блин, я промотал состояние со времени, когда я покинул Пенси.
Тогда я вот, что сделал: я подошел поближе к лагуне и стал вроде пускать блинчики по воде, четвертаки и цент, там, где она не замерзла. Понятия не имею, зачем я это делал. Я полагаю, чтобы отвлечь мысли от пневмонии и смерти. Но это не отвлекло меня. Я стал думать, что почувствует Фиби, если я заполучу пневмонию и умру. Это было по-детски, если подумать, но я уже не мог остановиться. Наверно она ничего хорошего не почувствует, если что-то такое случится. Я ей сильно нравлюсь. Я хочу сказать, что она меня сильно любит. Реально любит. Так или иначе, я не мог выбросить все это из головы, так что в конце концов, я сообразил, что делать. Я сообразил, что надо прокрасться домой и повидаться с ней на случай, если я умру и всякое такое. Ключ от двери у меня был с собой, и всякое такое, и я сообразил, что надо делать. Я проберусь в квартиру тихо и всякое такое, и просто перетру с ней немного. Единственное, что меня беспокоило. это парадная дверь. Скрипит как выродок. Это довольно старый дом, и комендант ленивый выродок, все везде скрипит и пищит. Я боялся, что мои родители застукают меня. Но, тем не менее, решил попробовать. Я тут же вынесся из парка к чертовой матери, и пошел домой. Всю дорогу шел пешком. Это было не очень далеко, а я совсем не устал, и больше не был пьян. Просто было очень холодно и никого кругом.