alsit25

19

В том случае, если вы не живете в Нью-Йорке, то бар «Викер» находится в шикарной вроде гостинице, в «Сетон Холле». Я там бывал довольно часто, но больше туда не хожу. Не сразу, а постепенно. Это одно из тех мест, предположительно замысловатых и всякое такое, и от кретинов там отбоя нет. Раньше они заставляли выходить этих двух французских чувих, Тину и Жанин, и играть на пианино, и петь раза три за ночь. Одна из них играла на пианино – довольно паскудно – а другая пела, и большинство песен либо были довольно грязными, либо на французском. Та, что пела, Жанин, всегда шептала в чертов микрофон перед исполнением. Типа так, «А теперь мы хотели бы дааать вам нашу интерпретацию Вуули Вуу Франси. Этаа иистория о крошечке франсужечке приехавшей в баааальшой город, прям, как Нью-Йорк, и влюбиилась в малиинького мальчека из Броокелина. Мы хотим, чтобы вам и то понравилось.» Потом, когда она кончала шептать и быть чертовски очаровательной, он пела какую-то идиотскую песню, наполовину по-английски, наполовину по-французски, доводя всех тамошних придурков до полного оргазма. Если бы вы посидели там достаточно долго, и послушали как хлопают все эти придурки, и всякое такое, вы бы возненавидели все человечество. Богом клянусь, возненавидели бы. Бармен тоже был порядочная гнида. Он был кошмарный сноб. Он бы с вами вовсе не разговаривал, если вы не большая шишка или знаменитость, или что-то в этом роде. Если вы были большая шишка или знаменитость, или что-то в этом роде, тогда он был даже еще больше отвратным. Он бы подошел к вам и сказал, с широкой, очаровательной улыбкой, словно сам он чертовский крутой парень, если бы вы узнали его получше, «О! Как там в Коннектикуте?» или «Как там во Флориде?» Кошмарное место. Я не шучу. Я перестал ходить туда вообще, постепенно.
Было довольно рано, когда я туда заявился. Я сел у стойки – все было забито – и выпил пару скотчей с содовой, дожидаясь старину Лучи. Когда я заказывал выпивку, то вставал, чтобы они могли видеть, какой я высокий и не думали, что я чертов подросток. Потом я глядел на придурков какое-то время. Какой-то парень рядом со мной, заливал своей девице по полной. Он твердил ей, что руки у нее аристократические. Это меня убило. Другой конец бара был забит голубыми. Они выглядели не слишком голубыми – я хочу сказать, не отрастили гривы или что-то в этом роде, но вы бы сразу сказали, что голубые.
Наконец появился старина Лучи. Что за парень. Предполагалось, что он будет моим наставником, как старший, когда я был в Хуттоне. Однако, все чем он занимался, это разговоры о сексе и всякое такое, поздно ночью, когда в его комнате собиралась куча парней. Кое-что о сексе он знал, особенно об извращенцах и всякое такое. И о голубых и лесбо. Старина Лучи знал каждого голубого и лесбо в Соединенных Штатах. Все, что вам надо было, это упомянуть кого-то, кого угодно – и старина Лучи тут же вам скажет, голубой он или нет. Иногда невозможно было поверить, что люди, о которых он говорит – голубые и лесбо, и всякое такое, киноактеры и им подобные. Некоторые из им упомянутых были даже женаты, прости Господи. Ты ему твердишь –
«Ты хочешь сказать, что Джо Блоу голубой? Джо Блоу, этот здоровенный, крутой парень, который вечно играет гангстеров и ковбоев?». Старина Лучи тут же скажет, «Определенно.». Он всегда говорил – «Определенно.». Он говорил, что не имеет значения, женат парень или нет. Он говорил, что половина женатых парней во всем мире голубые, даже не зная это. Он говорил, что вы можете любого конвертировать практически за одну ночь, если найдете подход и всякое такое. Он пугал нас этим до охренения. Я все ожидал, что стану голубым или что-то в этом роде. Но вот что странно, рассуждая о старине Лучи, я думал тогда, что он и сам голубой, в каком-то смысле. Он всегда говорил, «Ты обдумай это хорошенько», а потом подталкивал тебя тычками, когда ты уходил от него коридором. И каждый раз, когда он шел в нужник, то всегда оставлял чертову дверь открытой и разговаривал с тобой, пока ты чистил зубы или что-то в этом роде. Это все вроде свойственно голубым. Реально свойственно. Я знавал несколько реальных голубых, в школе и еще где, и они вечно вели себя именно так. Вот почему я всегда подозревал старину Лучи. Он был довольно интеллектуальный парень, тем не менее. Реально был.
Он никогда не говорил «привет» или что-то в этом роде, когда он тебя встречал. И первое, что он сказал, когда уселся, это, что может остаться всего на несколько минут. Он сказал, что у него свидание. Потом он заказал сухой мартини. И сказал бармену, чтобы сделал его реально покрепче, и никаких оливок.
— Эй, я нашел голубых для тебя, — сказал я ему. – В том конце бара. Не оглядывайся сразу. Я их для тебя приберег.
— Очень смешно, — сказал он. – Все тот же старина Колфилд. Ты когда вырастешь?
Я ему был крайне скучен. Реально скучен. А он мня сильно занимал, тем не менее, Он был один из тех парней, которые меня сильно занимали.
— Как проходит твоя сексуальная жизнь? – спросил я его. Он ненавидел, когда его спрашивали о таком.
— Отдыхай, — сказал он. – Просто сиди и расслабляйся, Бога ради.
— Я расслаблен, — сказал я. – Как Колумбийский? Нравится?
— Определенно мне там нравится. Если бы мне не нравилось, я бы туда не пошел, сказал он. Он и сам иногда бывал скучен.
— А какая тема диплома? — спросил я его. — Извращенцы? — Я просто резвился.
— Ты, что, стараешься быть остроумным?
— Да нет, я просто шучу, — сказал я, — Слушай, эй, Лучи. Ты ведь из этих интеллектуалов, Мне нужен твой совет. Я в кошмарной…
— Он издал громкий стон. —Слушай, Колдфилд, если ты хочешь сидеть здесь и спокойно и мирно выпивать, и спокойно и мирно разго…
— Хорошо, хорошо, — сказал я. — Отдыхай,
Вы бы сразу увидели, что он не в настроении что-либо со мной обсуждать. Вечные проблемы с этими интеллектуалами. Они никогда ничего не хотят серьезно обсуждать, если у них нет настроения. Так что все, что я сделал, это завел разговор на общие темы.
— Без шуток, как твоя сексуальная жизнь? – спросил я его. Все еще ошиваешься с той же куколкой, что и в Хуттоне? Той, у которoй потрясный…
— Господи, помилуй, нет же.
— Как так? Что с ней случилось?
— Ни малейшей идеи. Все, что я знаю, раз ты спросил, она, вероятно сейчас в роли нью -гемпширской блудницы.
— Это плохо. Если она тебе давала все время, то тебе, по крайней мере, не следует так о ней говорить.
— О. Боже! — сказал старина Луче, — Кажется будет типичный разговор с Колфилдом? Я хочу знать это прямо сейчас.
— Нет, сказал я. — но все равно не хорошо. Если она была порядочна и мила достаточно, чтоб тебе давать…
— Должны ли мы продолжать это кошмарный ход мыслей?
Я ничего не сказал. Я вроде как боялся, что он встанет и уйдет, если я не заткнусь. Так что все, что я сделал, это заказал еще одну выпивку. Я чувствовал, что надо напиться в стельку.
— С кем ты сейчас встречаешься? — спросил я его, — Или не хочешь мне рассказать?
— Ни с кем из твоих знакомых.
— Да, но кто. Может я ее знаю.
— Девушка живет в Гринвич Виллидже. Скульптор. Если тебе так уж надо знать.
— Да ну? Без шуток? Сколько ей лет?
— Я ее никогда не спрашивал, Господи упаси.
— Ну, приблизительно?
— Я могу вообразить, что ей далеко за тридцать, — сказал старина Лучи.
— Далеко за тридцать? Да? Тебе это нравится? — спросил я. — Тебе нравятся постарше Причина по которой я его донимал, был в том, что он реально знал кое-что о сексе и всякое такое. Один из немногих мне известных парней, он реально знал. Он потерял невинность в четырнадцать лет в Нантакете. Реально потерял.
— Мне нравятся зрелые женщины, если ты это хочешь спросить. Определенно,
— Нравятся? Почему? Без шуток, они лучше в сексе и всяком таком?
— Слушай. Давай кое-что выясним. Я отказываюсь отвечать на колфилдовские вопросы на сегодняшний вечер. Когда же ты наконец повзрослеешь, черт побери?
Я ничего не говорил какое-то время. Я решил заткнуться на какое-то время. Тогда старина Луче заказал еще мартини и попросил бармена сделать его еще покрепче.
— Слушай, все-таки скажи, как давно ты с ней крутишь, со скульпторшей, чувихой этой? — Я спросил, потому что мне было реально интересно. — Ты был с ней знаком еще по Хуттону?
— Вряд ли. Она только что приехала в Штаты, всего несколько месяцев назад.
— Приехала? Откуда она?
— Оказалось, что из Шанхая.
— Вез шуток! Китаянка, Господи помилуй.
— Определенно.
— Без шуток! И тебе это нравится? Что она китаянка?
— Определенно.
— Почему? Мне интересно знать, реально интересно.
— Просто потому, что восточная философия меня больше удовлетворяет, чем западная, раз ты уже спросил
— Удовлетворяет? Что значит «философия»? Ты про секс и всякое такое? Ты хочешь сказать, что в Китае это лучше? Это ты хочешь сказать?
— Не обязательно в Китае, Господи помилуй. На Востоке сказал я. Бог мой! Нам необходимо продолжать этот безумный разговор?
— Слушай, я серьезно, — сказал я. — Без шуток. Почему на Востоке это лучше?
— В это слишком сложно углубляться, Бога ради, — сказал старина Лучи. — Просто так случилось, что они относятся к сексу, как физическому и духовному опыту. Если ты думаешь, что я…
— Но я тоже так отношусь! Я тоже отношусь, как ты это говоришь – физическому и духовному. Реально отношусь. Но это зависит от того, с кем, я черт возьми, я сношаюсь. Если я сношаюсь с кем-то, кого я даже…
— Не так громко, бога ради, Колдфилд. Если не можешь говорить тихо, давай завяжем все…
— Хорошо, но послушай! — сказал я. Я начал возбуждаться и действительно говорил немного громко. Иногда я говорю немного громко, когда возбуждаюсь. — Но я вот, что хочу сказать, — сказал я. Я знаю, что это должно быть и физическое, и духовное, и красивое, и искусное, и всякое такое. — Но я хочу сказать, ты не можешь делать это с каждой девушкой, с которой ты обжимаешься и всякое такое, и чтобы так все и шло. А ты можешь?
— Давай закончим, — сказал Лучи — Если ты не против.
— Хорошо, но послушай. Возьмем тебя и эту крошку китаяночку. Что у вас с ней особенно хорошего?
— Я сказал, завяжем.
Я затронул его интимную жизнь слишком сильно. Это я понимаю. Но это было одно из того, что раздражало в Лучи. Когда мы были в Хуттоне, он заставлял вас описывать самое интимное, что с вами случалось, но стоило вам задать вопрос о нем самом, он сразу выходил из себя. Эти интеллектуалы не любят, когда вызываешь их на интеллектуальные разговоры с вами, если они не верховодят в беседах. Вечно они требуют от вас заткнуться, когда они сами затыкаются и требуют, чтобы вы уходили восвояси, когда они сами туда отправляются. Когда я учился в Хуттоне, старина Лучи все это не переносил – вы бы сразу сказали, что не переносил –когда он кончал разглагольствовать о сексе всему нашему сообществу в его комнате, мы оставались сами по себе и какое-то время чесали языками. Я хочу сказать – остальные ребята и я сам. В комнате кого-то из нас. Старина Лучи этого не переносил. Он вечно хотел, чтобы вернулись в его комнату и заткнулись, когда он заканчивал быть большой шишкой. Дело тут было в том, что он боялся, что кто-то выскажется о чем-то интеллектуальней, чем он сам. Он реально забавлял меня.
— Наверно, уеду в Китай, — сказал я — Моя сексуальная жизнь отвратительна.
— Естественно. Ум у тебя незрелый.
— Так и есть. Реально незрелый. Я это знаю, — сказал я. — Но ты знаешь, в чем моя проблема? Никогда не могу реально возбудиться – я хочу сказать, реально возбудиться, — если девушка мне сильно не нравится. Я хочу сказать, что она должна мне нравиться сильно. Если не нравится, я вроде как теряю чертово желание ее поиметь и всякое такое. Блин, и это реально губит мою сексуальную жизнь по крупной. Моя сексуальная жизнь отвратительна.
— Естественно, отвратительна, Господи, помилуй. Я тебе уже в прошлый раз говорил, в чем ты нуждаешься.
— Ты хочешь сказать, что мне надо пойти к психоаналитику и всякое такое? – спросил я. Он и тогда сказал, что я должен пойти. Отец его был психоаналитик и всякое такое.
— Это о тебя зависит, Господи помилуй. Это не моя чертова забота, что ты творишь со своей жизнью.
Я ничего не говорил какое-то время. Я раздумывал.
— Предположим, я пойду к твоему отцу и позволю ему себя анализировать, — сказал я. — Не причинит ли мне это вред? Я хочу сказать, что он со мной сделает?
— Ни черта он с тобой не сделает. Просто поговорит, и ты с ним поговоришь, Господи помилуй. Во-первых он тебе поможет определить стереотипы твоего мышления.
— Что?
— Стереотипы твоего мышления. Ты мыслишь в …Слушай, я не собираюсь давать тебе простейший курс по психоанализу. Если тебе интересно, позвони ему и назначь время приема. Если не интересно, то мне это безразлично, честно говоря.
Я положил руку ему на плечо. Блин, как же он меня забавлял
— А ты настоящий друг, хоть и выродок! — сказал я ему. — Ты это знаешь?
Он посмотрел на часы.
— Надо линять! — сказал он и встал. — Рад был повидать тебя. — Он позвал бармена и попросил принести ему счет.
— Эй — сказал я. — А твой отец тебя анализировал?
— Меня? А почему ты спрашиваешь?
— Просто так. Анализировал? Тебя.
— Не совсем так. Он помог мне собрать мозги до определенной степени, но глубокий анализ не понадобился. Почему ты спрашиваешь?
— Просто так. Просто интересно.
— Ладно. Не бери в голову, — сказал он. Он оставил чаевые и всякое такое и собрался уходить.
— Выпей со мной еще! — сказал я. — Пожалуйста. Я чертовски одинок. Без шуток.
Он сказал, что все равно не может. Он сказал, что уже опаздывает, и потом он ушел.
Старина Луче. Он явно, как шило в заднице, но словарь у него обширный. Самый большой словарь среди наших ребят в Хуттоне. Нам там устраивали тесты.