![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
alsit2514
Когда старуха Санни ушла, я посидел в кресле какое-то время и выкурил пару сигарет. За окном светало. Блин, я чувствовал себе несчастным. Я чувствовал, что на меня навалила такая депрессия, что вы и представить не можете. И вот, что я сделал: я начал разговаривать вроде как вслух с Элли. Я иногда так делаю, когда наваливает депрессия. Я говорю ему, чтобы вернулся домой, сел на велосипед и встретил меня у входа в дом Бобби Фэллона. Бобби Фэллон жил почти рядом с нами, в Мэйне – то есть, несколько лет тому назад. Короче, вот что случилось, однажды мы с Бобби ехали на велосипедах к озеру Седебиго. Мы взяли с собой еду и всякое такое, и наши пневматические винтовки – мы же были дети и всякое такое, и думали, что сможем подбить что-нибудь из пневматических винтовок. Так или иначе, но Эли подслушал, как мы это обсуждали, и захотел поехать с нами, а мы ему не позволили. Я сказал ему, что он слишком мал для этого. Так что теперь, когда наступает депрессия, я повторяю ему: «Хорошо. Вернись домой, сядь на велосипед и встреть меня у входа в дом Бобби Фэллона. Поспеши.». Не то чтоб я его никогда не брал с собой, когда куда-то направлялся. Я брал. Но в тот день не взял. А он ничуть не расстроился, он никогда не расстраивался. но я всегда про это вспоминаю, когда подступает сильная депрессия.,
Наконец я разделся и лег. Мне вроде как хотелось молиться или что-то в этом роде, когда я уже лежал, но ничего не получилось. У меня никогда не получается молиться, когда я в таком состоянии. Во-первых, я вроде атеист. Христос мне нравится и всякое такое, но все остальное в Библии заботит меня мало. Возьмите, к примеру, Учеников Его. Они меня бесят, если хотите знать правду. Они вели себя правильно, когда Иисус умер и всякое такое, но, когда Он был жив, пользы от них было, как от дырки в голове. Все, что они делали, так это предавали Его. В Библии почти все мне нравятся больше учеников. Если хотите знать правду, то парень, который мне нравится в Библии больше всех, рядом с Христом, то это этот ненормальный и всякое такое, который жил в могилах и побивал себя камнями. Мне он нравится в десять раз больше, чем Ученики, этот бедный выродок. Когда я был в Хуттонской школе, то несколько раз дискутировал по этому поводу с парнем, который жил рядом в общаге, с Артуром Чайльдсом. Старина Чайльдс был квакер и всякое такое, и не отрывался от Библии. Ребенок он был милый, и мне он нравился, но наши взгляды никогда не совпадали по многим вопросам в Библии, особенно в отношении Учеников. Он твердил, что если мне не нравятся Ученики, то мне не нравится и Иисус. Он говорил, что раз Иисус сам избрал себе Учеников, ты должен возлюбить и их. Я говорил, что знаю, что он их избрал сам, но избирал Он их в случайном порядке. Я говорил, что у Него не было времени на анализ каждого из них. Я говорил, что не виню Иисуса или что-то в этом роде. Не Его вина, что у него не было времени. Я помню, что спросил Чайльдса, что он думает про Иуду, того, кто предал Христа, попал ли он в ад, когда покончил с собой. Чайльдс сказал, что определенно попал. И тут я с ним не мог согласиться. Я сказал, что готов поставить тысячу зеленых, на то что Христос никогда не отправил бы старину Иуду в ад! Я бы и сейчас поставил тысячу зеленых, если бы они у меня были. Ученики, те отправили бы Иуду в ад и всякое такое, и побыстрее, а вот Христос -нет, могу поспорить на все, что угодно. Старина Чайльдс сказал, что моя проблема в том, что я не хожу в церковь. Или что-то в этом роде. И он в этом прав, в известном смысле. Я не хожу. Во-первых, мои родители разной веры, и все дети у нас в семье атеисты. Если хотите знать правду, священников я не переношу. В школах, где я учился, у них у всех эти голоса святош, как только начнут проповеди. Боже, ненавижу это. Я не понимаю, какого черта они не могут говорить своими голосами. Они звучат фальшиво, когда говорят.
Короче, когда я лежал там в кровати, то все мои молитвы и гроша ломанного не стоили. Каждый раз, когда я начинал, я воображал, старуху Санни, назвавшую меня ничтожеством. В конце концов я сел и выкурил еще одну сигарету. На вкус она была отвратна. Должно быть, после ухода из Пенси, я выкурил пачки две.
Неожиданно, пока я там лежал и курил, кто-то постучал в дверь. Я надеялся, что стучали не в мою дверь, но чертовски хорошо понимал, что в мою. Не знаю, как понимал, но понимал. И понимал, кто это. Я экстрасенс. Тем не менее, они постучали опять. Громче.
В конце концов, я встал, в одной пижаме, и открыл дверь. Даже не понадобилось включить свет, потому что уже был день. Старуха Санни и Морис, сутенер из лифта, стояли за дверью.
— Что случилось? Вам чего надо? — спросил я. Блин, мой голос дрожал охренительно.
— Не так много, — сказал старина Морис. — Всего пять зеленых. Он говорил за двоих. Старуха Санни просто стояла там, рядом с ним, с открытым ртом и всякое такое.
— Я уже заплатил. Я дал ей пять зеленых. Спросите ее.
Блин, как же дрожал мой голос.
— Это десять зеленых, шеф, я тебе говорил. Десять зеленых на время.
— Вы этого не говорили. Вы сказали пять зеленых на время. Вы сказали пятнадцать зеленых до полудня, это так, но я отчетливо слышал вы…
— Гони, шеф.
— За что? – спросил я. Боже. Мое изношенное сердце было чертовски близко, чтобы выскочить. Я желал, по крайней мере, быть одетым. Кошмарно быть в одной пижаме, когда такое происходит.
— Поехали, шеф, — сказал старина Морис. Потом он основательно толкнул меня своей паршивой рукой. Я чуть не сел на задницу – здоровый же сукин сын. Последнее, что я помню — он, старуха Санни, оба в комнате. Они вели себя так, как будто это проклятое место принадлежало им.
Старуха Санни села на подоконник. Старина Морис сел в большое кресло и расстегнул воротник, и всякое такое – на нем была форма лифтера. Блин, как же я нервничал.
— Ладно, шеф, выкладывайте. Мне надо вернуться на работу.
— Я вам десять раз сказал. Я не должен вам и цента. Я уже отдал ей пять…
— Ближе к делу. Выкладывай.
— Почему я должен платить еще пять зеленых? — сказал я. Мой голос заполнил всю комнату. — Вы хотите надуть меня.
Старина Морис расстегнул верх униформы. Все, что под ней было, это дурацкий накладной воротник, никакой рубашки или чего-то в этом роде. У него был огромный, толстый, волосатый живот.
— Никто никого не пытается надуть, — сказал он. — Выкладывай, шеф.
— Нет.
Когда я это сказал, он встал и пошел на меня, и всякое такое. Выглядел он, словно сильно устал или ему сильно скучно. Боже, я был испуган. Я вроде прикрыл грудь руками, помнится. Было бы все не так плохо, думаю, если бы на мне было что еще, кроме пижамы.
—Шеф, ты хочешь принудить меня к грубости малость? Не хочу я это делать, но выглядит, что надо, — сказал он. – Ты должен мне пять зеленых.
— Я не должен вам пять зеленых, — сказал я. — Вы обращаетесь со мной грубо. Я буду орать, как нет завтра. Я разбужу всю гостиницу. Полицию и всякое такое.
Мой голос трясся, как выродок.
— Вперед. Ори, пока не охрипнешь. – сказал старина Морис. – Хочешь, чтобы родители узнали, что ты провел ночь со шлюхой? Ребенок из высшего класса, вроде тебя?
Он был сильно медикованный, хоть и подонок. Реально был.
— Оставьте меня в покое! Сказали бы десять, тогда другое дело. Но вы отчетливо…
— Отдашь или нет? — Он прижал меня к чертовой двери.
Все это было почти надо мной, его отвратный стариковский волосатый живот и все такое.
— Оставьте меня! И катитесь из моей комнаты! — сказал я. Я все еще держал скрещенные руки на груди. Господи, какой же я был подонок.
Потом Санни хоть что-то сказала в первый раз,
— Эй, Морис, хочешь я возьму его кошелек? — сказала она. — Он вон там, на как-это-называется?
— Ага, бери.
— Оставь мой кошелек в покое!
— Уже тут! — сказала Санни. И помахала мне пятью зелеными.
— Видишь? Все, что я беру, это пять зеленых, которые ты задолжал мне. Я не прошмандовка.
И вдруг я заплакал. Я бы все отдал, чтобы не плакать. Но заплакал.
— Нет, вы не жулики, вы просто сейчас тибрите пять…
— Заткнись — сказал Морис и толкнул меня.
— Да оставь его, — сказала старуха Санни, — C’mon, эй. Мы выбили бабки. Пошли. C’mon, эй.
— Уже иду, — сказал старина Морис. Но не пошел.
— Я серьезно, Морис, эй. Оставь его.
— А кто его трогает? — сказал он чертовски невинно. Потом вот что он сделал, он ткнул пальцем в мою пижаму и сильно. Я вам не скажу, куда ткнул, но больно было, как в аду. Я сказал ему, что он чертов грязный дебил.
— Что это? — спросил он. Даже руку приставил к уху, как глухой. — Что это? Кто я?
А я стою и плачу. Я чертовски взбесился и сильно нервничал и всякое такое.
— Ты грязный дебил, — сказал я. — Ты глупый жуликоватый дебил, а года через два будешь, как те отощалые парнишки на улице, которые подходят к тебе и канючат монетку на кофе. И сопли твои будут размазаны по всему пальто, и ты будешь…
Тогда он мне и врезал. Я даже не старался отскочить или увернуться, или что-то в этом роде. Все, что я почувствовал, это страшный удар в живот. Он не сбил меня с ног или что-то в этом роде, тем не менее, потому что я помню, как глядел с пола и видел, как они оба вышли и захлопнули дверь. Потом я лежал на полу достаточно приличное время, вроде как это было со Стрэйдлейтером. Но в этот раз я думал, что помру. Правда, думал. Я думал, что я тону или что-то в этом роде. Проблема была в том, что я едва дышал. Когда в конце концов мне удалось встать, я пошел в ванную, скорчившись и держась за живот, и всякое такое. Но я псих, Богом клянусь, что псих. На половине пути в ванную я стал представлять, что получил пулю в кишки. Старина Морис всадил. И теперь я шел в ванную принять добрый глоток бурбона или чего-то, что успокоит нервы и поможет приступить к действиям. Я воображал себя выходящим из чертовой ванны, в полном одеянии и всякое такое, с пистолетом в кармане, и помедлившим чуть-чуть. Потом я спускаюсь по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Я держусь за перилла и всякое такое, и струйка крови стекает изо рта немного, время от времени. Вот что я бы сделал: я бы спустился на несколько этажей, держась за живот, все залито кровью – и тогда я нажимаю на кнопку вызова лифта. Как только старина Морис открывает дверь, он видит меня с пистолетом в руке и начинает на меня орать этим крайне писклявым голосом, из самого живота, и просит оставить его в покое. Но я все равно всаживаю ему шесть пуль прямо в его жирный, волосатый живот. Потом я бросаю пистолет в шахту – вытерев отпечатки пальцев и всякое такое. Потом ползу обратно в номер и звоню Джейн, и прошу прийти и забинтовать мои кишки. Я представлял, как она держит мне сигарету, пока я курю, а я кровоточу и всякое такое. Чертовы фильмы. Они могут тебя разрушить. Я не шучу.
Я оставался в ванной около часа, принимая ванну и всякое такое. А потом лег на кровать. Заснуть заняло немало времени – я ведь даже не устал, но в конце концов заснул. Но больше всего мне хотелось покончить с собой реально. Я склонялся к тому, чтобы выпрыгнуть из окна. Я, наверно, и выпрыгнул тоже, если бы был уверен, что кто-нибудь сразу прикроет меня, как только я приземлюсь. Не хотел я, чтобы куча глупых зевак смотрела на меня, окровавленного.
Когда старуха Санни ушла, я посидел в кресле какое-то время и выкурил пару сигарет. За окном светало. Блин, я чувствовал себе несчастным. Я чувствовал, что на меня навалила такая депрессия, что вы и представить не можете. И вот, что я сделал: я начал разговаривать вроде как вслух с Элли. Я иногда так делаю, когда наваливает депрессия. Я говорю ему, чтобы вернулся домой, сел на велосипед и встретил меня у входа в дом Бобби Фэллона. Бобби Фэллон жил почти рядом с нами, в Мэйне – то есть, несколько лет тому назад. Короче, вот что случилось, однажды мы с Бобби ехали на велосипедах к озеру Седебиго. Мы взяли с собой еду и всякое такое, и наши пневматические винтовки – мы же были дети и всякое такое, и думали, что сможем подбить что-нибудь из пневматических винтовок. Так или иначе, но Эли подслушал, как мы это обсуждали, и захотел поехать с нами, а мы ему не позволили. Я сказал ему, что он слишком мал для этого. Так что теперь, когда наступает депрессия, я повторяю ему: «Хорошо. Вернись домой, сядь на велосипед и встреть меня у входа в дом Бобби Фэллона. Поспеши.». Не то чтоб я его никогда не брал с собой, когда куда-то направлялся. Я брал. Но в тот день не взял. А он ничуть не расстроился, он никогда не расстраивался. но я всегда про это вспоминаю, когда подступает сильная депрессия.,
Наконец я разделся и лег. Мне вроде как хотелось молиться или что-то в этом роде, когда я уже лежал, но ничего не получилось. У меня никогда не получается молиться, когда я в таком состоянии. Во-первых, я вроде атеист. Христос мне нравится и всякое такое, но все остальное в Библии заботит меня мало. Возьмите, к примеру, Учеников Его. Они меня бесят, если хотите знать правду. Они вели себя правильно, когда Иисус умер и всякое такое, но, когда Он был жив, пользы от них было, как от дырки в голове. Все, что они делали, так это предавали Его. В Библии почти все мне нравятся больше учеников. Если хотите знать правду, то парень, который мне нравится в Библии больше всех, рядом с Христом, то это этот ненормальный и всякое такое, который жил в могилах и побивал себя камнями. Мне он нравится в десять раз больше, чем Ученики, этот бедный выродок. Когда я был в Хуттонской школе, то несколько раз дискутировал по этому поводу с парнем, который жил рядом в общаге, с Артуром Чайльдсом. Старина Чайльдс был квакер и всякое такое, и не отрывался от Библии. Ребенок он был милый, и мне он нравился, но наши взгляды никогда не совпадали по многим вопросам в Библии, особенно в отношении Учеников. Он твердил, что если мне не нравятся Ученики, то мне не нравится и Иисус. Он говорил, что раз Иисус сам избрал себе Учеников, ты должен возлюбить и их. Я говорил, что знаю, что он их избрал сам, но избирал Он их в случайном порядке. Я говорил, что у Него не было времени на анализ каждого из них. Я говорил, что не виню Иисуса или что-то в этом роде. Не Его вина, что у него не было времени. Я помню, что спросил Чайльдса, что он думает про Иуду, того, кто предал Христа, попал ли он в ад, когда покончил с собой. Чайльдс сказал, что определенно попал. И тут я с ним не мог согласиться. Я сказал, что готов поставить тысячу зеленых, на то что Христос никогда не отправил бы старину Иуду в ад! Я бы и сейчас поставил тысячу зеленых, если бы они у меня были. Ученики, те отправили бы Иуду в ад и всякое такое, и побыстрее, а вот Христос -нет, могу поспорить на все, что угодно. Старина Чайльдс сказал, что моя проблема в том, что я не хожу в церковь. Или что-то в этом роде. И он в этом прав, в известном смысле. Я не хожу. Во-первых, мои родители разной веры, и все дети у нас в семье атеисты. Если хотите знать правду, священников я не переношу. В школах, где я учился, у них у всех эти голоса святош, как только начнут проповеди. Боже, ненавижу это. Я не понимаю, какого черта они не могут говорить своими голосами. Они звучат фальшиво, когда говорят.
Короче, когда я лежал там в кровати, то все мои молитвы и гроша ломанного не стоили. Каждый раз, когда я начинал, я воображал, старуху Санни, назвавшую меня ничтожеством. В конце концов я сел и выкурил еще одну сигарету. На вкус она была отвратна. Должно быть, после ухода из Пенси, я выкурил пачки две.
Неожиданно, пока я там лежал и курил, кто-то постучал в дверь. Я надеялся, что стучали не в мою дверь, но чертовски хорошо понимал, что в мою. Не знаю, как понимал, но понимал. И понимал, кто это. Я экстрасенс. Тем не менее, они постучали опять. Громче.
В конце концов, я встал, в одной пижаме, и открыл дверь. Даже не понадобилось включить свет, потому что уже был день. Старуха Санни и Морис, сутенер из лифта, стояли за дверью.
— Что случилось? Вам чего надо? — спросил я. Блин, мой голос дрожал охренительно.
— Не так много, — сказал старина Морис. — Всего пять зеленых. Он говорил за двоих. Старуха Санни просто стояла там, рядом с ним, с открытым ртом и всякое такое.
— Я уже заплатил. Я дал ей пять зеленых. Спросите ее.
Блин, как же дрожал мой голос.
— Это десять зеленых, шеф, я тебе говорил. Десять зеленых на время.
— Вы этого не говорили. Вы сказали пять зеленых на время. Вы сказали пятнадцать зеленых до полудня, это так, но я отчетливо слышал вы…
— Гони, шеф.
— За что? – спросил я. Боже. Мое изношенное сердце было чертовски близко, чтобы выскочить. Я желал, по крайней мере, быть одетым. Кошмарно быть в одной пижаме, когда такое происходит.
— Поехали, шеф, — сказал старина Морис. Потом он основательно толкнул меня своей паршивой рукой. Я чуть не сел на задницу – здоровый же сукин сын. Последнее, что я помню — он, старуха Санни, оба в комнате. Они вели себя так, как будто это проклятое место принадлежало им.
Старуха Санни села на подоконник. Старина Морис сел в большое кресло и расстегнул воротник, и всякое такое – на нем была форма лифтера. Блин, как же я нервничал.
— Ладно, шеф, выкладывайте. Мне надо вернуться на работу.
— Я вам десять раз сказал. Я не должен вам и цента. Я уже отдал ей пять…
— Ближе к делу. Выкладывай.
— Почему я должен платить еще пять зеленых? — сказал я. Мой голос заполнил всю комнату. — Вы хотите надуть меня.
Старина Морис расстегнул верх униформы. Все, что под ней было, это дурацкий накладной воротник, никакой рубашки или чего-то в этом роде. У него был огромный, толстый, волосатый живот.
— Никто никого не пытается надуть, — сказал он. — Выкладывай, шеф.
— Нет.
Когда я это сказал, он встал и пошел на меня, и всякое такое. Выглядел он, словно сильно устал или ему сильно скучно. Боже, я был испуган. Я вроде прикрыл грудь руками, помнится. Было бы все не так плохо, думаю, если бы на мне было что еще, кроме пижамы.
—Шеф, ты хочешь принудить меня к грубости малость? Не хочу я это делать, но выглядит, что надо, — сказал он. – Ты должен мне пять зеленых.
— Я не должен вам пять зеленых, — сказал я. — Вы обращаетесь со мной грубо. Я буду орать, как нет завтра. Я разбужу всю гостиницу. Полицию и всякое такое.
Мой голос трясся, как выродок.
— Вперед. Ори, пока не охрипнешь. – сказал старина Морис. – Хочешь, чтобы родители узнали, что ты провел ночь со шлюхой? Ребенок из высшего класса, вроде тебя?
Он был сильно медикованный, хоть и подонок. Реально был.
— Оставьте меня в покое! Сказали бы десять, тогда другое дело. Но вы отчетливо…
— Отдашь или нет? — Он прижал меня к чертовой двери.
Все это было почти надо мной, его отвратный стариковский волосатый живот и все такое.
— Оставьте меня! И катитесь из моей комнаты! — сказал я. Я все еще держал скрещенные руки на груди. Господи, какой же я был подонок.
Потом Санни хоть что-то сказала в первый раз,
— Эй, Морис, хочешь я возьму его кошелек? — сказала она. — Он вон там, на как-это-называется?
— Ага, бери.
— Оставь мой кошелек в покое!
— Уже тут! — сказала Санни. И помахала мне пятью зелеными.
— Видишь? Все, что я беру, это пять зеленых, которые ты задолжал мне. Я не прошмандовка.
И вдруг я заплакал. Я бы все отдал, чтобы не плакать. Но заплакал.
— Нет, вы не жулики, вы просто сейчас тибрите пять…
— Заткнись — сказал Морис и толкнул меня.
— Да оставь его, — сказала старуха Санни, — C’mon, эй. Мы выбили бабки. Пошли. C’mon, эй.
— Уже иду, — сказал старина Морис. Но не пошел.
— Я серьезно, Морис, эй. Оставь его.
— А кто его трогает? — сказал он чертовски невинно. Потом вот что он сделал, он ткнул пальцем в мою пижаму и сильно. Я вам не скажу, куда ткнул, но больно было, как в аду. Я сказал ему, что он чертов грязный дебил.
— Что это? — спросил он. Даже руку приставил к уху, как глухой. — Что это? Кто я?
А я стою и плачу. Я чертовски взбесился и сильно нервничал и всякое такое.
— Ты грязный дебил, — сказал я. — Ты глупый жуликоватый дебил, а года через два будешь, как те отощалые парнишки на улице, которые подходят к тебе и канючат монетку на кофе. И сопли твои будут размазаны по всему пальто, и ты будешь…
Тогда он мне и врезал. Я даже не старался отскочить или увернуться, или что-то в этом роде. Все, что я почувствовал, это страшный удар в живот. Он не сбил меня с ног или что-то в этом роде, тем не менее, потому что я помню, как глядел с пола и видел, как они оба вышли и захлопнули дверь. Потом я лежал на полу достаточно приличное время, вроде как это было со Стрэйдлейтером. Но в этот раз я думал, что помру. Правда, думал. Я думал, что я тону или что-то в этом роде. Проблема была в том, что я едва дышал. Когда в конце концов мне удалось встать, я пошел в ванную, скорчившись и держась за живот, и всякое такое. Но я псих, Богом клянусь, что псих. На половине пути в ванную я стал представлять, что получил пулю в кишки. Старина Морис всадил. И теперь я шел в ванную принять добрый глоток бурбона или чего-то, что успокоит нервы и поможет приступить к действиям. Я воображал себя выходящим из чертовой ванны, в полном одеянии и всякое такое, с пистолетом в кармане, и помедлившим чуть-чуть. Потом я спускаюсь по лестнице, вместо того чтобы воспользоваться лифтом. Я держусь за перилла и всякое такое, и струйка крови стекает изо рта немного, время от времени. Вот что я бы сделал: я бы спустился на несколько этажей, держась за живот, все залито кровью – и тогда я нажимаю на кнопку вызова лифта. Как только старина Морис открывает дверь, он видит меня с пистолетом в руке и начинает на меня орать этим крайне писклявым голосом, из самого живота, и просит оставить его в покое. Но я все равно всаживаю ему шесть пуль прямо в его жирный, волосатый живот. Потом я бросаю пистолет в шахту – вытерев отпечатки пальцев и всякое такое. Потом ползу обратно в номер и звоню Джейн, и прошу прийти и забинтовать мои кишки. Я представлял, как она держит мне сигарету, пока я курю, а я кровоточу и всякое такое. Чертовы фильмы. Они могут тебя разрушить. Я не шучу.
Я оставался в ванной около часа, принимая ванну и всякое такое. А потом лег на кровать. Заснуть заняло немало времени – я ведь даже не устал, но в конце концов заснул. Но больше всего мне хотелось покончить с собой реально. Я склонялся к тому, чтобы выпрыгнуть из окна. Я, наверно, и выпрыгнул тоже, если бы был уверен, что кто-нибудь сразу прикроет меня, как только я приземлюсь. Не хотел я, чтобы куча глупых зевак смотрела на меня, окровавленного.
