Р. Уилбер Вранье

[alsit25]

Требовать на вечеринке мертвецов, чтобы заметили скворца,
Когда фактически ты сам не покойник, безвредно.
Твоя репутация, только потому что говоришь о своем,
Не испортится, если поспешишь к другим темам,
Да и тонкая сеть веры человеческой
Не разорвётся от этой легкой выдумки.
Позднее, однако, разговаривая с ядовитым энтузиазмом
О гольфе, налогах, или обо всем остальном
Там, где клювастый черпак ищет посмеивающийся лед,
Можно наслаждаться хладом разрыва, слыша
Над головой дрожь несуществующих крыльев.
И не то чтобы мир устал в себе.

Мы знаем, что такое скука: это занудное
Нетерпение или свирепое благое намерение,
Необузданное желание, остановленное апатией,
Делать или не делать. В прямом смысле, конечно,
Мы ничего не изобрели, просто свидетели
Того, что каждое утро снова приносит к свету:
Холодные кресты, карнизы, изумление
Окон, вентиляторы, чье естественное право
Вращаться на поджаренном конце крыши закусочной,
Потом травы и скворцы или, на окраине города
На подметенном блеском пастбище шея лошади,
Укрытая его привычным громом, и камни,
Начинающие буксировать свои тени туда же
И следовать пространству с его блеском. И все это
Перед нами там; там, раньше, чем мы взглянем
Или упустим шанс взглянуть, увиденное или неувиденное
Нами, словно пчелой с двенадцатью тысячью глаз,
Соответственно нашим ценностям и замыслам.
Также нельзя игнорировать странное,
Полное затмение или снег на розе,
А также согласно самым редким концепциям, ничто.
В конце концов, разве это не нечто упущенное?
Это вода высохшего колодца
Ушла атаковать скалы Лабрадора.
Там то, что возмущало архи-отрицателя, вырвавшись
Из ада чтобы испытать с интеллектуальным пристрастием
Клеточки и небеса данного мира,
В котором он мог бы найти только другое узилище:
Невеликое это чудо, притворяющееся не случившимся,
Его сносило по барьерам подобным стволам Эдема
В черном тумане низко ползущем*, тащило вниз
И омрачало угрюмым эгоцентризмом
Что, когда он покинул Эдем, возвышало, если глядеть
Из солнечной перспективы, кипящей стенами оттенков.
Ближе к творению, чем хитроумнейший обман,
Когда видишь, как хвост пересмешника сотворен
Чтобы уравновесить на ветке чубушника,
Его свет, изогнутый к верху позвоночник или
Как шелуха туники луковицы, счесанная
В сторону на подсвеченной разделочной доске
И влекомая слабыми потоками, отпечатывает и отпечатывает
Яркие рифлёные тени, словно хлопающий парус.
Странно, что все лучше всего становится собой, когда связно:
Уходящая из глаз дымка, базиликовые подсказки в гвоздике,
Река, стекленеющая у дамбы и приливающаяся
На исколоченные скалы под их осколками,
И когда на скотном дворе около кучи опилок
Мучают нечто великое. Или то, что
Брезент порванный и теперь на стонущем ветру
То распухающий, то опадающий, или то, что подстреленный зверь пытается встать на ноги.
Что, хотя другого слова, чем боль, тут не подыщешь,
Находит удовольствие в жесточайшем сравнении?
Это что-то подобное в нас песне дрозда
Из соседских кустов на хмурой заре,
Которая, грубая или нежная, и только в собственной мелодии
Прославляет свою многочисленную родню. Это гимн
Первых рождений, и это дань
Великому вранью, поведанному с полузакрытыми глазами
Выглядящему правдоподобно: сказание о Хироне,
Кто, с головой мудреца, неистовым сердцем и с копытом в почве
Учил неразумного Ахилла игре на лире,
Или о саде, где мы впервые утеряли
Простодушие желания и воли, забывая
Из какого родственного великолепия все произошло,
Чтобы обрести разбросанные имена; но, тем не менее
Все эта история удивила товарняк
С несколькими гасконцами в Пиренеях,
Которые, трудились три столетия с гаком
В темных пещерах Франции, пролили наконец
Кровь Роланда, кто Карлу, королю своему
И голубю, который высидел этот мир с ласточкиным хвостом,
Был верен до смерти, и посрамил Дьявола.

* Строка из Книги Девятой Милтона «Потерянный Рай»

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/51626/lying