Р. М. Рильке Дуинская элегия IV

[alsit25]

О, древа жизни, о, когда придет зима?
Мы не согласны. Мы не вереница -
птиц согласованных. Отстав,
торопим ветер вдруг, и на себя его зовем,
и падаем в безжизненную заводь,
осознавая, что цветем и чахнем в одночасье.
А где-то львы живут и знают,
что царственны они, пока не рухнут.
А что до нас, одно мы разумеем,
что чувствуем за счет других. Вражда
всегда близка. Любители шагать
не обязательно должны прийти на край, один в другом,
друг другу уступая угодья и страну.
Но это лишь мгновения набросок
и чтоб противоречия создать с трудом
нам в том, на что мы смотрим; и одно лишь
ясно: мы контур познаем
не чувства: то, что извне эмоции творит.
Кто беспокойно не сидел перед завесой сердца?
Она открылась. На сцене расставанье.
Легко понять. И всем знакомый сад,
и он качается легко: и лишь потом танцор приходит.
Не он. Достаточно! Но даже если легок он
то все ж под маской он обычный человек,
кто через кухню в комнаты идет.
Мне не нужны полу заполненные маски,
предпочитаю кукол. Они полны. И я хочу
сносить их туловища, проволоку, и их лица
которые лишь видимость. Вот здесь. Пред ними.
Когда погаснет свет, и когда кто-то
мне скажет: Больше ничего…когда и сцена гаснет,
приходит пустота в сереющем влечении,
когда умиротворенные уже все пращуры мои
со мною не останутся, ни женщина, ни даже
дитя с недвижными и карими глазами:
я останусь. Всегда есть зритель.

Ну, разве я не прав? И ты, вкусивший
горечь жизни и по моей вине, настой мой первый,
сусло, меня отведавший отец,
когда я вырос, вкушая вновь и вновь,
и с послевкусием того, что будет
ты, занятый моим туманным взглядом -
кто ты, Отец, и часто ты, с тех пор, как умер
в моих надеждах, и внутри меня, мне страшно,
и спокойно, как то бывает с мертвецами, мир
спокоен, и не боится за мою судьбу, хотя она ничтожна.

Ну, разве я не прав? И я и ты, мы не правы,
ты, кто любил меня с начала.
Любовь к тебе, а я ее терял всегда,
поскольку на твоем лице пространство,
когда его любил, терялось во вселенной,
в которой не было тебя…когда ко мне приходит
это чувство, чтоб ждать у сцены с куклами, о нет,
глядеть на них так пристально, как будто бы желая
в конце стать тяжелее их, актера
и ангела, тех кого дергают за ниточки всегда.
Ангел и кукла: и стали они зрелищем в конце.
Они соединяют то, что продолжаем
делить мы нашим бытием,
и лишь потом возникнет на периферии
весь цикл превращений сезонов года
и тогда играет ангел. Ты знаешь, тот, кто умирает
не должен думать, и ища предлога,
что мы здесь отговорками полны. Все сущее
совсем не сущее. О, в детство впавшие, там нечто
и большее стоит за образным –
там прошлое, не будущее вовсе.
А мы взрослеем, мы иногда спешим
взрослеть, наполовину ради тех,
кто кроме взрослости ничем не обладал.
И все же, в нашем одиночестве, стоящем там,
и длящемся ликуя в средине
игрушки-мира, в месте
которое началом было,
и сотворенного творенья ради.

Но кто ребенку скажет, кто он? Что место
его средь звезд, вложив ему линейку в руку.
И кто там сотворит ребенка смерть
из бороды седой и ставшей грубой, или оставив
ее в его округлом рту, как семя
в прекрасном яблоке? …Убийц
легко понять. Но это: Смерть
все смерти, даже прежде, чем жизнь начнется,
можно носить в себе безропотно, не гневаясь,
неописуемое это.


Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2000031704