Сара Тисдейл Колокола

В осенних сумерках в шесть часов
На западе ржаво-красная тень,
В долине миссии колокола
Кричат, что умер уже день.

Звезда из первых пронзает, как сталь, –
Почему же я промёрзла до пят?
Колоколов – три, свой у каждого звук,
Звенят в долине, устало звонят.

В долине медлительны колокола, 
В Венеции колокола, и на море они,
Над миром тесным места нет,
Где могла бы забыть, что проходят дни.

Оригинал:

https://americanliterature.com/author/sara-teasdale/poem/bells

Вглубь стихотворения. Д. Китс Кузнечик и Сверчок.

   Однажды Д. Китс и Ли Хант устроили турнир, кто за пятнадцать минут напишет сонет на заданную тему. И оба справились.  Однако, Ли Хант, поэт замечательный, написал стихотворение довольно среднее, где предана одна мысль – вся природа радуется жизни ( https://eliteskills.com/c/858), а Китс, последний романтик, написал стихотворение метафизическое, в духе своих предшественников до романтизма и последователей в будущем.

Вот это сонет:

THE POETRY of Earth is never dead:         
When all the birds are faint with the hot sun,          
And hide in cooling trees, a voice will run  
From hedge to hedge about the new-mown mead: 

That is the Grasshopper’s; he takes the lead       
In summer luxury; he has never done        
With his delights, for when tired out with fun,      
He rests at ease beneath some pleasant weed.       

The Poetry of Earth is ceasing never:          
On a lone winter evening, when the frost           
Has wrought a silence, from the stove there shrills
The Cricket’s song, in warmth increasing ever,      
And seems to one in drowsiness half lost   
The Grasshopper’s among some grassy hills.

Для тех, кто не умеет читать стихи на иностранных языках, приложим подстрочник:

Поэзия Земли никогда не мертва.
Когда все птицы изнемогают от жаркого солнца
И прячутся в прохладных деревьях, голос пробегает
От изгороди к изгороди над только что скошенным лугом.

Это голос Кузнечика; он ведёт первую партию
В летнем изобилии; он никогда не покончил
Со своими радостями, ибо, когда устанет от забав,
То спокойно отдыхает под каким-нибудь славным сорняком.

Поэзия Земли никогда не прекращается.
Одиноким зимним вечером, когда мороз
Творит тишину, от печки пронзительно звучит
Песня Сверчка, всё более усиливаясь в тепле,
И тому, кто в полусонной дремоте почти утратил явь, кажется,
Что это Кузнечик поёт среди каких-то травянистых холмов.

   Два почти ничтожных насекомых (образ поэта со снижением) здесь олицетворяют радостное лето и менее радостную зиму, т. е. разные времена года или просто времена. Или, другими словами, поэзия и природа не так уж сильно связаны друг с другом. Но поэзия выше природы, хотя и часть ее. Возможно, ключом к прочтению здесь является этот самый «славный», приятный глазу сорняк.  Возможно, на таком сорняке и цветут цветы зла грядущей великой поэзии французских символистов и русских переводчиков Китса.

    И вот в соревнование с поэтами прошлого вступают поэты и переводчики. Начнем с имен хорошо известных, тех кто представляет лучшее, что есть в великой русской школе перевода.

   Маршак предлагает текст, который скорее мог бы быть переводом из Ли Ханта, нечто красивое, но особой ценности не представляющий.

Вовеки не замрет, не прекратится
  Поэзия земли. Когда в листве,
От зноя ослабев, умолкнут птицы,
  Мы слышим голос в скошенной траве

Кузнечика. Спешит он насладиться
  Своим участьем в летнем торжестве,
То зазвенит, то снова притаится
  И помолчит минуту или две.

Поэзия земли не знает смерти.
   Пришла зима. В полях метет метель,
Но вы покою мертвому не верьте.
Трещит сверчок, забившись где-то в щель,
      И в ласковом тепле нагретых печек
      Нам кажется: в траве звенит кузнечик.

Он убирает анафору (первая и девятая строчки), что технически не слишком украшает стихотворение, но это не беда. Беда приходит в финале, вот в этих безобразных строчках:

Трещит сверчок, забившись где-то в щель,
      И в ласковом тепле нагретых печек
      Нам кажется: в траве звенит кузнечик.

   Существо, которое забивается в щель в отличие от красивого кузнечика, это нечто отвратное где-то и нам никак не может показаться, что это голос кузнечика. Тем более, что щель оказывается внутри ласкового тепла печек если пропустить запятую, читая вслух. Тогда следовало бы вместо сверчка притулить в стишок птицу Феникс. Хотя это можно прочесть, скорее, как то, что «мы» вдруг оказались в ласковом тепел печек… Полный абсурд или головотяпство.

    Вообще говоря, Маршак и Пастернак — это Сцилла и Харибда русского перевода. Если Маршак постоянно и последовательно переводит великую английскую поэзию банальностями ( за исключением детских стихов, где он виртуозен и никогда не врет, вспомним например идеальный перевод «Шалтай Болтай»), то Пастернак всегда экспрессионист и косноязычен, хотя в собственной поэзии его косноязычие божественно. Хорош он бывает и в стихах «по мотивам». Вспомним его «Хандру», хотя к оригиналу Верлена это никакого отношения не имеет.

И вот его шедевр:

В свой час своя поэзия в природе:
Когда в зените день и жар томит
Притихших птиц, чей голосок звенит
Вдоль изгородей скошенных угодий?

Кузнечик, вот виновник тех мелодий,
Певун и лодырь, потерявший стыд,
Пока и сам, по горло пеньем сыт,
Не свалится последним в хороводе.

В свой час во всем поэзия своя:
Зимой, морозной ночью молчаливой
Пронзительны за печкой переливы
Сверчка во славу теплого жилья.
И словно летом, кажется сквозь дрему,
Что слышишь треск кузнечика знакомый.

   Если Китс говорит – всегда, то Пастернак – в свой час. Т. е. не всегда, а только зимой или летом, однако девятая строчка уже анафору разрушает и нужно же помнить, что «поэзия» кузнечика и у сверчка неразличима, т. е. не «своя»! Выражение «звенит вдоль» уже малость не по-русски. Это не идти «вдоль забора». Но уже утверждение, что лодырь и певун сыт по горло и неутомимо свалится последним, не лезет и вдоль никаких ворот. Столь же смущает негативная характеристика сверчка обывателя во славу жилья и некое отвращение к кузнечику с его треском. Остается предположить, что эта была очередная халтурка на пропитание соловья русской поэзии. И не бросать в него камни.

У Сергея Сухарева, академического переводчика Китса, ничуть не лучше:

Поэзии земли не молкнет лад:
  Не слышно среди скошенных лугов
  Сомлевших в зное птичьих голосов,
Зато вовсю гремит поверх оград

Кузнечик. Обессилев от рулад,
  Он сыщет под былинкой вольный кров,
  Передохнёт –  опять трещать готов,
Раздольем лета верховодить рад.

Поэзия земли не знает плена:
  Безмолвием сковала мир зима,
Но где-то там, за печкой, неизменно
  Сверчок в тепле стрекочет без ума;
И кажется –  звенит самозабвенно
  Всё та же трель кузнечика с холма.

   Тут сразу возникает вопрос, что здесь лад без уточнения, то ли то разговорное –
Согласие, мир, порядок: "Нет ладу дома", то ли образец, способ: "На другой лад сделать что-н." Но раз речь идет о пении, то скорее всего ЛАДЫ, мажорный или минорный, ибо лад по-научному это «логически дифференцированная система объединения тонов на основе их функциональных взаимоотношений» (Ю. Н. Тюлин))». Вряд ли Китс копал так глубоко вглубь стихотворения.
    Положение кузнечика относительно оград передано грамотно не вдоль или поперек, а над. Но вот то, что «кузнечик гремит» это полное безобразие. Да и двоеточие в первой строке третьей строфы явно противоречит второй строке тут же: музыка не молкнет, и тут же разъяснение - безмолвие, т. е. «не слышно» …

   Вторая строфа навеяна треском Пастернаком, да и какой кузнечик не устанет от треска подобной поэзии. Но и как первый голос превращается в диктатора раздолья тоже непонятно и подсказывает, что главный интерпретатор Китса просто плохо владеет русским языком. Уже не стоит задаваться вопросом почему сверчок здесь безумен, т. е. глуп. И о каком плене идет речь.

    Ну это профессионалы, а вот что пишут дилетанты и сетевые графоманы. Хотя тоже профессионалы, ибо их публикуют в книгах и периодике.

А. Лукьянов

Нет, не умрет поэзия земная:
Когда от зноя птицы замолчат
В ветвях тенистых, на различный лад
Кузнечик застрекочет, замирая
В густых стогах. То радостно играя,
В концерте летнем первенствовать рад
С восторгом он, то прячется назад,
От буйного веселья уставая.

Поэзия земли не замолчит:
В морозный долгий вечер, в тишине,
Поет Сверчок у печки раскаленной.
В тепле он так пронзительно трещит,
Что кажется, забывшись в полусне,
Кузнечик это на холме зеленом.

     А ведь ближе всех приблизился к поэтическому треску Китса! И лад присобачил в лад, и что первый в хоре – правильно. А вот буйность певца уже лишнее, это избыточная экспрессия буйного переводчика. Но почему и здесь все трещат, включая задремавшего кузнечика, а не поют благозвучно, как Маршак?

       Однако, вот и племя молодое незнакомое подключилось к ристалищу. И вот как этот труд описывает некий критик:

«Александр Флоря выступает как поэтический экспериментатор: ключевая особенность его перевода – ввод культурного слоя, акцент на античной традиции (Анакреонт*, Державин**)»

Хорошо, что хоть не Сафо или Вознесенский… слой то культурный, но это же другая культура!

Земные песни ввек не отзвучат.
Вот птицы стихли в пору сенокоса,
От пекла канув в рощу, но разнёсся
Неугомонный стрёкот вдоль оград.
Поёт Кузнечик, весел и крылат,
Он правит летний бал разноголосый.
Насытится росинкой медоноса
И вновь куёт мелодии баллад.

Земную песнь не извести дотла.
Зимой замёрзнут музыки и речи.
Но, скудное безмолвие поправ,
Послышится, крепчая от тепла,
Нам цвирканье Сверчково из-за печи,
Кузнечиковым звоном среди трав.

   Забавен этимологический экскурс – раз кузнечик, значит кует, ибо что хорошо у Анакреонта или Державина в ином контексте, не всегда можно тыкать в иной сюжет, но тогда раз сверчок, то сверкать ему песни, если продолжить эту поэтическую чушь. А ведь если следовать английской этимологии, то песни наш кузнечик должен был выпрыгивать в траве коленками назад, как огуречик.

   Право, тут и сказать нечего сурово хмуря брови и поводя руками…Это тоже косноязычие, которое не изведешь дотла и вдоль, и поперек оград в подобных музыках сверчково или кузнечково, и речи такие, видимо, не придушишь, не убьешь из-за пЕчи.

Явно зря большевики ликвидировали всеобщую грамотность в 17 году…