![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
VII
Если бы я мог рассказать тебе, я бы дал тебе знать
Выбор и ответственность на самом деле являются двумя главными темами в ранних работах Одена. Ответственность не может существовать без выбора: Аристотель подчеркивал это в своей теории моральной ответственности, и связь между ними остается в основе философских трактовок понятия ответственности с тех пор. Если я не могу поступить иначе, если у меня нет выбора, то я не могу нести ответственность за то, что я делаю. Мы не виним автомат за его действия, потому что они не представляют собой никакой воли с его стороны; и мы обычно не виним (хотя некоторые могли бы) тех, кто действует под дулом пистолета. Это крайние случаи: есть много случаев, когда вопрос менее ясен, и когда, следовательно, сложнее определить степень индивидуальной ответственности. Большая часть моей академической карьеры была связана с вопросами ответственности за действия в контексте теорий уголовной ответственности. Я начал этo довольно долгое сражение с предметом с докторской диссертации на тему уголовной ответственности тех, кто совершил преступления под принуждением. Мой интерес к этой теме возник примерно в то же время, когда я начал читать Одена, хотя не Оден привел меня к ней в первую очередь. Это было в Белфасте, когда я работал в тамошнем университете и наткнулся на дело человека, который был обязан возить группу убийц ИРА для совершения убийств. Водитель знал, что, если он не выполнит приказы группы, его застрелят; он подчинился и впоследствии был обвинен в соучастии в убийстве, которое они совершили. Вопрос ответственности тех, кто отнимает жизнь у другого, чтобы спасти свою собственную шкуру, хорошо отрепетирован в уголовном правосудии. Поколения студентов-юристов набирались опыта на незаурядных уголовных делах, в которых возникал этот вопрос – в частности, знаменитом деле викторианских времен Дадли и Стивенса, двух потерпевших кораблекрушение моряков, которые убили и съели юнгу, чтобы не умереть с голоду. Подобные судебные решения, которые в этой области, как правило, исключают любые оправдания тех, кто убил, чтобы спасти себя – принцип, одобренный в Нюрнберге на процессах над военными преступниками. Все это можно легко понять, но на более прозаическом уровне, в отношении обычного правонарушения, трудно игнорировать в какой степени наши действия являются результатом воздействий, над которыми мы никогда не имели реального контроля. Мы такие, какие мы есть, потому что мы такие, какие мы есть, и то, какие мы есть, обычно не является результатом выбора с нашей стороны, но является результатом факторов, находящихся вне нашего контроля. В них входит факт рождения: во многих случаях кровать, в которой человек рождается, определяет почти каждый важный аспект нашей жизни – наши взгляды, наши шансы, нашу карьеру. Мы можем пересоздавать себя в какой-то степени – жизнь была бы мрачной, если бы у нас не было возможности сделать это – но и эта форма нашей жизни часто определяется внешними факторами, такими, как география и чистая случайность рождения в определенном обществе в определенное время. Мои личные размышления на протяжении многих лет о понятии ответственности, казалось, привели меня к неудобной детерминистской позиции. Чем больше я думал об этом, тем больше я понимал, что территория реальной ответственности – то есть все, за что мы должны были нести полную вину – была сравнительно невелика. Прозрения Одена в этом вопросе были полезны, как и он сам был полезен по столь многим вопросам. Одно особенно резонансное утверждение об этом встречается в «1 сентября 1939 года», этом завораживающе красивом стихотворении, к которому я часто возвращаюсь, несмотря на то, что сам Оден думал по этому поводу. Оден говорит о Германии и о том, что пошло не так:
Точная ученость может
Извлечь обиду сполна
От Лютера до сих пор:
Что свело культуру с ума,
Найти, что в Линце стряслось
Какое имаго создало
Психопатического бога:
Я и общественность знаем,
То чему учатся все школьники,
Те, кому причинено зло,
Совершают зло в ответ.
Эта строфа типична для интеллектуальной плотности поэзии Одена: несколько строк вмещают в себя огромное количество смыслов, целые глубины учености и понимания. Поведение Германии не случайно, предполагает он: его можно объяснить пониманием событий, которые сформировали немецкую культуру с тех пор, как Лютер и начало протестантизма вызвали раскол между чувством и разумом. Эта рана, когда Оден о том думал, беспокоила его: нам нужно, думал он, восстановить наше чувство связи с природой, с нашим прошлым, с самим собой. Это послание, конечно, не покажется странным для современных ушей: это то, что проповедовало и продолжает проповедовать движение зеленых. От Лютера мы переходим к Гитлеру и его родному городу Линцу. Упоминание о том, что произошло в Линце, вероятно, относится к событиям детства Гитлера, а не к более поздним сценам восторженного приятия аншлюса. Взгляд Одена на Гитлера, как на психопата вряд ли спорен; но даже если там присутствовала какая-то более сложная психопатология, вопрос в том: что создает личность, подобную личности Гитлера? Несчастливое детство? Нейроанатомическая аномалия? Добровольный выбор зла? Оден имеет тенденцию придумывать изящное объяснение, особенно если его можно заставить звучать хорошо. Это не обязательно недостаток поэзии, которая нуждается в афоризме – действительно трудно представить, что поэт еще поэт может сделать из тонкого, нюансированного объяснения реальности: лаконичное выражение редко допускает оговорку. И здесь поэт использует эту особенность. Одену и публике не нужно рассказывать об интеллектуальной истории Германии или о патологическом воспитании Гитлера; они знают, что, если вы плохо относитесь к кому-то, он или она, в свою очередь, ведет себя плохо. Это не сложная истина, но она постоянно подтверждается.
«Те, кому причинено зло / совершают зло в ответ»:
в этом есть некое звучание детской мудрости – пословицы, с которой можно столкнуться в детской книжке с картинками или в тщательно проработанном тексте викторианского образца. (Я помню чашку из моего детства, на которой были отпечатаны слова «Не всегда говори то, что знаешь, но всегда знай, что говоришь». Мы редко забываем эти детские высказывания, и их непреходящая сила должна быть огромна.) Отсылки к детскому саду встречаются в ряде стихотворений Одена, где есть намеки на безопасный мир детства, а иногда, как в «Я вечером по Бристоль-стрит», на персонажей этого мира, которые могут вести себя не так, как от них ожидают. Например, Джек хорошо относится к Великану, а Джилл, как оказалось, сексуально ненасытна. Аналогично в «Стихах для детей» природа зла исследуется радостью. В этом мире все переворачивается с ног на голову: веселые короли плавят ириски на своих плитах, но только до тех пор, пока все не пошло не так – буханки черствеют, мохнатые медведи уже преследуют пятнистых собак, миски с молоком стали полны тонущих лягушек и так далее. Суть упомянутой выше строфы в «1 сентября 1939 года» в том, что наш характер будет, в какой-то мере, результатом нашего воспитания. Вряд ли есть что-то потрясающее в этом наблюдении – мы часто размышляем об этом, когда размышляем о поведении других. Но я не уверен, что мы готовы продумать последствия этой точки зрения, когда дело доходит до определения ответственности и распределения вины. Юноша из неблагополучной среды, воспитанный в атмосфере пренебрежения к закону, не удивит нас, когда он будет соответствовать ожиданиям и совершит преступление. Но это связано с тем, как далеко заходит наше понимание: мы можем не хотеть принимать во внимание многое при определении вины. Если бы «ему» дали больше возможностей, если бы у него был отец, который его контролировал, то он, возможно, не сделал бы то, что он сделал. Если бы Гитлер родился в стабильной и любящей семье, то он, возможно, не сделал бы то, что он сделал. Да, но освобождает ли это его от ответственности за то, что он сделал? Ответ, безусловно, должен быть отрицательный: ничто не оправдывает этого. Но что насчет меньших тиранов? Как насчет творцов меньших актов жестокости, мелких злодеев, которые вполне могли бы не поступили бы так, как поступили, если бы только испытали человеческую любовь в более щедрых количествах? Что касается зла, можно ли обнаружить – или, по крайней мере, понять, какие психологические факторы лежат за их поступками? Взгляд Одена на это
изменился между 1930-ми и 1940-ми годами, как и по ряду других вопросов, и опыт этого изменения, возможно, помогает нам в нашем собственном столкновении со злом в его современных, хотя, в конечном счете очень знакомых, формах. Интересно, где Оден нашел бы зло в нашем собственном мире двадцать первого века: возможно, в убийственном фанатизме джихадистов, в беспощадности наркоторговцев Мексики и Колумбии; в детских порнографах Интернета? И как именно нам следует бороться с этим злом, каковы бы ни были его причины? Понимание помогает нам справляться с большинством угроз, и стремление к пониманию должно быть нашим первым ответом на зло, как и на все остальное, с чем нам приходится иметь дело. Но есть пределы нашего понимания, как указывает Оден в «Если бы я мог рассказать тебе». Кое-что, как мы узнаем там, просто есть. «Если бы я мог рассказать тебе» – одно из самых музыкальных стихотворений Одена, написанное в форме вилланеллы. Это также одна из его самых загадочных работ, со строками, которые демонстрируют непревзойденную способность Одена создавать захватывающие образы, которые неожиданно трудно интерпретировать. Мы читаем строку, и она кажется такой простой, такой верной. А затем мы спрашиваем себя, что именно она означает, и наше раннее предположение о понимании начинает выглядеть намного слабее. Рефреном на протяжении всего стихотворения является то, что время ничего не скажет, но я же говорил тебе! Этот ответ даст время, независимо от того, какие произойдут удивительные события:
Если мы будем плакать, когда клоуны начнут представление,
Если мы будем спотыкаться, когда играют музыканты,
Время ничего не скажет, но я же говорил тебе...
Ветры должны приходить откуда-то, когда они дуют,
Должны быть причины, по которым листья увядают;
Время ничего не скажет, но я же говорил тебе.
Эти две строфы содержат две из самых захватывающих строк во всем стихотворении Одена. «Если мы будем плакать, когда клоуны устраивают свое представление» — это строка, которая сама по себе, несомненно, может заставить кого-то плакать. А затем «Ветры должны приходить откуда-то, когда они дуют» – это очень выразительно. Кто из нас не чувствовал ветер на своей коже и не был каким-то образом перенесен куда-то? Но у Времени нет объяснений, кроме пожатия плечами: «Я же говорило». Это, должно быть, потому, что загадочные или противоречивые вещи, происходящие в нашем мире, не поддаются объяснению никакой всеобъемлющей силой или кем-то, включая Время, которое, с определенной точки зрения, руководит нашими человеческими делами. Это стихотворение вызывает образ Времени в великолепной картине Пуссена «Танец под музыку Времени»: Время в колеснице мчит по морю облаков, пока под ним танцуют какие-то персонажи. Конечно, такие персонажи не снизойдут до нашего уровня, чтобы объяснить эти тайны; они намного выше всего этого.
Если бы я мог рассказать тебе, я бы дал тебе знать
Выбор и ответственность на самом деле являются двумя главными темами в ранних работах Одена. Ответственность не может существовать без выбора: Аристотель подчеркивал это в своей теории моральной ответственности, и связь между ними остается в основе философских трактовок понятия ответственности с тех пор. Если я не могу поступить иначе, если у меня нет выбора, то я не могу нести ответственность за то, что я делаю. Мы не виним автомат за его действия, потому что они не представляют собой никакой воли с его стороны; и мы обычно не виним (хотя некоторые могли бы) тех, кто действует под дулом пистолета. Это крайние случаи: есть много случаев, когда вопрос менее ясен, и когда, следовательно, сложнее определить степень индивидуальной ответственности. Большая часть моей академической карьеры была связана с вопросами ответственности за действия в контексте теорий уголовной ответственности. Я начал этo довольно долгое сражение с предметом с докторской диссертации на тему уголовной ответственности тех, кто совершил преступления под принуждением. Мой интерес к этой теме возник примерно в то же время, когда я начал читать Одена, хотя не Оден привел меня к ней в первую очередь. Это было в Белфасте, когда я работал в тамошнем университете и наткнулся на дело человека, который был обязан возить группу убийц ИРА для совершения убийств. Водитель знал, что, если он не выполнит приказы группы, его застрелят; он подчинился и впоследствии был обвинен в соучастии в убийстве, которое они совершили. Вопрос ответственности тех, кто отнимает жизнь у другого, чтобы спасти свою собственную шкуру, хорошо отрепетирован в уголовном правосудии. Поколения студентов-юристов набирались опыта на незаурядных уголовных делах, в которых возникал этот вопрос – в частности, знаменитом деле викторианских времен Дадли и Стивенса, двух потерпевших кораблекрушение моряков, которые убили и съели юнгу, чтобы не умереть с голоду. Подобные судебные решения, которые в этой области, как правило, исключают любые оправдания тех, кто убил, чтобы спасти себя – принцип, одобренный в Нюрнберге на процессах над военными преступниками. Все это можно легко понять, но на более прозаическом уровне, в отношении обычного правонарушения, трудно игнорировать в какой степени наши действия являются результатом воздействий, над которыми мы никогда не имели реального контроля. Мы такие, какие мы есть, потому что мы такие, какие мы есть, и то, какие мы есть, обычно не является результатом выбора с нашей стороны, но является результатом факторов, находящихся вне нашего контроля. В них входит факт рождения: во многих случаях кровать, в которой человек рождается, определяет почти каждый важный аспект нашей жизни – наши взгляды, наши шансы, нашу карьеру. Мы можем пересоздавать себя в какой-то степени – жизнь была бы мрачной, если бы у нас не было возможности сделать это – но и эта форма нашей жизни часто определяется внешними факторами, такими, как география и чистая случайность рождения в определенном обществе в определенное время. Мои личные размышления на протяжении многих лет о понятии ответственности, казалось, привели меня к неудобной детерминистской позиции. Чем больше я думал об этом, тем больше я понимал, что территория реальной ответственности – то есть все, за что мы должны были нести полную вину – была сравнительно невелика. Прозрения Одена в этом вопросе были полезны, как и он сам был полезен по столь многим вопросам. Одно особенно резонансное утверждение об этом встречается в «1 сентября 1939 года», этом завораживающе красивом стихотворении, к которому я часто возвращаюсь, несмотря на то, что сам Оден думал по этому поводу. Оден говорит о Германии и о том, что пошло не так:
Точная ученость может
Извлечь обиду сполна
От Лютера до сих пор:
Что свело культуру с ума,
Найти, что в Линце стряслось
Какое имаго создало
Психопатического бога:
Я и общественность знаем,
То чему учатся все школьники,
Те, кому причинено зло,
Совершают зло в ответ.
Эта строфа типична для интеллектуальной плотности поэзии Одена: несколько строк вмещают в себя огромное количество смыслов, целые глубины учености и понимания. Поведение Германии не случайно, предполагает он: его можно объяснить пониманием событий, которые сформировали немецкую культуру с тех пор, как Лютер и начало протестантизма вызвали раскол между чувством и разумом. Эта рана, когда Оден о том думал, беспокоила его: нам нужно, думал он, восстановить наше чувство связи с природой, с нашим прошлым, с самим собой. Это послание, конечно, не покажется странным для современных ушей: это то, что проповедовало и продолжает проповедовать движение зеленых. От Лютера мы переходим к Гитлеру и его родному городу Линцу. Упоминание о том, что произошло в Линце, вероятно, относится к событиям детства Гитлера, а не к более поздним сценам восторженного приятия аншлюса. Взгляд Одена на Гитлера, как на психопата вряд ли спорен; но даже если там присутствовала какая-то более сложная психопатология, вопрос в том: что создает личность, подобную личности Гитлера? Несчастливое детство? Нейроанатомическая аномалия? Добровольный выбор зла? Оден имеет тенденцию придумывать изящное объяснение, особенно если его можно заставить звучать хорошо. Это не обязательно недостаток поэзии, которая нуждается в афоризме – действительно трудно представить, что поэт еще поэт может сделать из тонкого, нюансированного объяснения реальности: лаконичное выражение редко допускает оговорку. И здесь поэт использует эту особенность. Одену и публике не нужно рассказывать об интеллектуальной истории Германии или о патологическом воспитании Гитлера; они знают, что, если вы плохо относитесь к кому-то, он или она, в свою очередь, ведет себя плохо. Это не сложная истина, но она постоянно подтверждается.
«Те, кому причинено зло / совершают зло в ответ»:
в этом есть некое звучание детской мудрости – пословицы, с которой можно столкнуться в детской книжке с картинками или в тщательно проработанном тексте викторианского образца. (Я помню чашку из моего детства, на которой были отпечатаны слова «Не всегда говори то, что знаешь, но всегда знай, что говоришь». Мы редко забываем эти детские высказывания, и их непреходящая сила должна быть огромна.) Отсылки к детскому саду встречаются в ряде стихотворений Одена, где есть намеки на безопасный мир детства, а иногда, как в «Я вечером по Бристоль-стрит», на персонажей этого мира, которые могут вести себя не так, как от них ожидают. Например, Джек хорошо относится к Великану, а Джилл, как оказалось, сексуально ненасытна. Аналогично в «Стихах для детей» природа зла исследуется радостью. В этом мире все переворачивается с ног на голову: веселые короли плавят ириски на своих плитах, но только до тех пор, пока все не пошло не так – буханки черствеют, мохнатые медведи уже преследуют пятнистых собак, миски с молоком стали полны тонущих лягушек и так далее. Суть упомянутой выше строфы в «1 сентября 1939 года» в том, что наш характер будет, в какой-то мере, результатом нашего воспитания. Вряд ли есть что-то потрясающее в этом наблюдении – мы часто размышляем об этом, когда размышляем о поведении других. Но я не уверен, что мы готовы продумать последствия этой точки зрения, когда дело доходит до определения ответственности и распределения вины. Юноша из неблагополучной среды, воспитанный в атмосфере пренебрежения к закону, не удивит нас, когда он будет соответствовать ожиданиям и совершит преступление. Но это связано с тем, как далеко заходит наше понимание: мы можем не хотеть принимать во внимание многое при определении вины. Если бы «ему» дали больше возможностей, если бы у него был отец, который его контролировал, то он, возможно, не сделал бы то, что он сделал. Если бы Гитлер родился в стабильной и любящей семье, то он, возможно, не сделал бы то, что он сделал. Да, но освобождает ли это его от ответственности за то, что он сделал? Ответ, безусловно, должен быть отрицательный: ничто не оправдывает этого. Но что насчет меньших тиранов? Как насчет творцов меньших актов жестокости, мелких злодеев, которые вполне могли бы не поступили бы так, как поступили, если бы только испытали человеческую любовь в более щедрых количествах? Что касается зла, можно ли обнаружить – или, по крайней мере, понять, какие психологические факторы лежат за их поступками? Взгляд Одена на это
изменился между 1930-ми и 1940-ми годами, как и по ряду других вопросов, и опыт этого изменения, возможно, помогает нам в нашем собственном столкновении со злом в его современных, хотя, в конечном счете очень знакомых, формах. Интересно, где Оден нашел бы зло в нашем собственном мире двадцать первого века: возможно, в убийственном фанатизме джихадистов, в беспощадности наркоторговцев Мексики и Колумбии; в детских порнографах Интернета? И как именно нам следует бороться с этим злом, каковы бы ни были его причины? Понимание помогает нам справляться с большинством угроз, и стремление к пониманию должно быть нашим первым ответом на зло, как и на все остальное, с чем нам приходится иметь дело. Но есть пределы нашего понимания, как указывает Оден в «Если бы я мог рассказать тебе». Кое-что, как мы узнаем там, просто есть. «Если бы я мог рассказать тебе» – одно из самых музыкальных стихотворений Одена, написанное в форме вилланеллы. Это также одна из его самых загадочных работ, со строками, которые демонстрируют непревзойденную способность Одена создавать захватывающие образы, которые неожиданно трудно интерпретировать. Мы читаем строку, и она кажется такой простой, такой верной. А затем мы спрашиваем себя, что именно она означает, и наше раннее предположение о понимании начинает выглядеть намного слабее. Рефреном на протяжении всего стихотворения является то, что время ничего не скажет, но я же говорил тебе! Этот ответ даст время, независимо от того, какие произойдут удивительные события:
Если мы будем плакать, когда клоуны начнут представление,
Если мы будем спотыкаться, когда играют музыканты,
Время ничего не скажет, но я же говорил тебе...
Ветры должны приходить откуда-то, когда они дуют,
Должны быть причины, по которым листья увядают;
Время ничего не скажет, но я же говорил тебе.
Эти две строфы содержат две из самых захватывающих строк во всем стихотворении Одена. «Если мы будем плакать, когда клоуны устраивают свое представление» — это строка, которая сама по себе, несомненно, может заставить кого-то плакать. А затем «Ветры должны приходить откуда-то, когда они дуют» – это очень выразительно. Кто из нас не чувствовал ветер на своей коже и не был каким-то образом перенесен куда-то? Но у Времени нет объяснений, кроме пожатия плечами: «Я же говорило». Это, должно быть, потому, что загадочные или противоречивые вещи, происходящие в нашем мире, не поддаются объяснению никакой всеобъемлющей силой или кем-то, включая Время, которое, с определенной точки зрения, руководит нашими человеческими делами. Это стихотворение вызывает образ Времени в великолепной картине Пуссена «Танец под музыку Времени»: Время в колеснице мчит по морю облаков, пока под ним танцуют какие-то персонажи. Конечно, такие персонажи не снизойдут до нашего уровня, чтобы объяснить эти тайны; они намного выше всего этого.
