М. Стрэнд Два письма ( Стихи в прозе)

Письмо Греты Замзы к Х.

   Дорогой Х., мы живем в новом доме уже почти год, и мать и отец оправились от перенесенного испытания. Трудно представить, как было им больно. Что касается меня, то я, как всегда, поздно ложусь и практикуюсь на скрипке. Но отвечая на ваши вопросы о Грегоре: да, я признаю, что все еще обеспокоена тем, что с ним случилось. Не то чтобы я был уверена, что он проснется таким же, как и до того, как он заснул. Только самые глупые из нас верят, что мы не меняемся. Но кто бы мог подумать, что зайдет так далеко!
Изображал ли он первую стадию ужасного уединения? Последнюю стадию обезображивающей болезни? Готовился ли он к смерти этим новым и эффектным образом? Или он пытался доказать, что без подавления комплексов, мы не станем Бернини или Рафаэлем, но кем стал он? Возможно, то, что произошло, лучше всего рассматривать как форму религиозного протеста, когда Грегор аллегорически изображает наше безысходное пребывание на земле, за исключением того, что едва ли можно сказать, что у него есть интерес к духовным вопросам. Бедный мальчик! В конце концов, он был поэтом, который из уважения к другим скрывал свое призвание. Можем ли мы тогда рассматривать его отвратительное превращение, как присущее ему благоразумие, как нечто вроде контр-жизни, фиктивное существование, в котором он стал своим произведением? Как бы то ни было, бывали моменты, когда Грегор, уже бронзовый от вливающегося света из его окна, казался чудесным памятником самому себе, и меньше, и больше, чем жизнь.
     Вероятно, он думал, что мир, несмотря на все его города, еще не начался всерьез, так почему бы и не подурачиться. Увы, я и сама начала ощущать начало чего-то, грусти, может быть, начала нового времени года, даже существования. Но хватит об этом. Расскажите мне о себе и на что похоже место, где вы находитесь. Листья когда-нибудь перестанут падать? Всегда ли тени бывают длинными? А горы? Можно ли их увидеть?

Письмо Грегора Замзы к Х.

    Дорогой  Х., этот интерес ко мне, к тому, кем я был в течение ограниченного времени, огорчает. Я провидел содержание письма моей сестры с привилегированной точки зрения и удивлен, что даже вы могли быть озадачены тем, что случилось со мной. Разве мы, если нам повезет, не проживем много жизней, не допускаем много масок, и, раз смерть всегда неминуема, не продолжаем ли надеяться на возрождение? Таково состояние человека. Мы являемся гражданами одного мира только тогда, когда обращаемся к другому; мы вечные изгнанники, живущие за пределами возможного, создающие себе пределы нашего исключения, но все же надеющиеся преодолеть их. Наше несчастье и наше счастье неразделимы. Вот я и спрашиваю вас, почему так много внимания уделяется всего лишь одной жизни? А что с моей другой жизнью? Не то чтобы я хотел принизить свою жизнь насекомого. С какой стати? Это была моя сила, моя необходимость, мой триумф. Я стал тем, с чем мой коллега Рабан только играл, как со становлением. Я дал тем, кто меня знал, шанс поверить в то, что казалось противоречащим истине. И все же я был настоящим, таким же реальным, как и все остальное. Я был непреодолимым, оригинальным, источником красивого и воинственного анти-номинализма. Никакое неверие не могло сломить меня — превратить меня во что? В мое отсутствие? Чтобы меня могли не заметить, и, таким образом, я мог больше присутствовать? О мой дорогой Х., несправедливость жизни! Мои лучшие дни были отняты у меня. Я говорю с вами сейчас с другой стороны, из еще одного изгнания, превратившись в человека без смысла или послания, живущего в южной Калифорнии, живущего так хорошо насколько я могу. Как я тоскую по прошлому, по его гармонии смятения и ужаса, по полосам одиночества. Вернуться в мою старую комнату, в мою старую кровать, каким прекрасным это кажется мне сейчас — сейчас, когда я снова чувствую неизвестное, смотрящее вниз на известное, как будто надеясь быть признанным в существовании. Я говорю, конечно, о предстоящей мне работе. Какая печаль, какая радость.