Ф. Г. Лорка ПЛАЧ ПО ИГНАСЬО САНЧЕС МЕХИАС

1. Удар рогом насмерть

В пятом часу пополудни.
Било пять часов пополудни.
Ребенок принес белую простынь
в пятом часу пополудни.
Уже принесли извести корзину
Было пять часов пополудни.
в пятом часу пополудни
Потом только смерть, час одной только смерти
в пятом часу пополудни
Ветер унес белой ткани хлопок 
в пять пополудни
Окись покрыла и хрусталь и никель
в пятом часу пополудни
Голубки и леопарда брани
в пятом часу пополудни
И бедро пробито рогом разящим
в пятом часу пополудни
И полились звуки басов припева
в пятом часу пополудни.
Колоколов мышьяка и дыма
в пятом часу пополудни.
По углам стояли толпы молчанья
в пятом часу пополудни.
И только одно сердце быка выше.
в пятом часу пополудни.
Когда снег уже исходил потом
в пятом часу пополудни
Когда площадь уже покрылась йодом
в пятом часу пополудни
Смерть уже отложила личинки
В пятом часу пополудни
В пятом часу пополудни.
Било пять часов пополудни.

Гроб на колесах теперь его ложе
В пятом часу пополудни.
Останки и флейты звучат в ухе
В пятом часу пополудни.
И бык мычит у его изголовья  
В пятом часу пополудни.

Aгонией залито все пространство
В пятом часу пополудни.
Уже заметен приход гангрены
В пятом часу пополудни.
Стебли лилии в зелени английской
В пятом часу пополудни.
И как солнца горят его раны
Люди уже выбивают окна
В пятом часу пополудни
В пятом часу пополудни
Ай, как ужасно в пятом часу пополудни
Било пять часов пополудни на всех башнях 
Било ужас в пять часов пополудни.
                   

2.  Пролитая кровь

Не стану смотреть я!

Пусть луна всходит
Не буду смотреть на кровь я
Игнасио кровь на арене.

Не стану смотреть я!

Луна совсем раскрылась
Облаков неподвижных лошадь
и площадь во снах сереет
верба на огражденьях.

Не стану смотреть я!
Пусть сгорит моя память.
Предупредите жасмины
о белизне неприметной!

Не стану смотреть я!

Корова старого мира
языком лижет печальным
морду залитую кровью
на желтом песке арены
и даже быки Гизандо
почти мертвецы, почти камень,
мычат уже два столетья
стараясь ступить на землю
Нет
не стану смотреть я.

По ступенькам идет Игнасио
смерть на плечах держит
ищет рассвет на трибунах,
но нет там уже рассвета.
Ищет свои очертания
но сон сбивает с дороги.
ищет красивое тело
и находит поток крови.
Меня смотреть не просите!
Не хочу слышать, как хлыщет
как течет слабей с каждым разом.
этот поток освещает
скамьи, а потом заливает
бархат и кожу камзолов
жаждущих толп на трибунах,
Кто зовет подойти меня ближе!
Не проси, чтобы смотрел я!

Глаза не закрывал он
когда видел рога рядом
но ужасные матери страха
головы поднимали
и по всему поголовью
голоса раздавались подспудно
небесных быков крики
пастухов серых туманов.

Не было принца в Севилье
который бы с ним сравнился
ни шпаги подобной его шпаге
ни сердца подобного его сердцу.
Словно река со львами
прекрасна его сила
и торса его мрамор
сдержанность выражает.

дух Андалузского Рима
покроет чело позолотой,
смех его был туберозой
остроумия и интеллекта.

О был он великим тореро!
О средь гор высочайшей горою!
О как мягко шпоры его ступали
О как тяжелы его шпоры!
О как он был нежен с росою!
О как ослеплял на гулянье!
О как был ужасен порою
с бандерильями вечного мрака!

Теперь он лежит и спит.
и мох и трава хватают
не знающими сомнений.
пальцами цветок его черепа.
И кровь распевает песни,
поет по болотам и рощам
по холодным рогам стекает
бездушно клубясь в тумане
спотыкась копытами тысяч
словно язык темный  печальный
чтоб сотворить водоем агоний
рядом с Гвадалквивиром звездным.
О белые стены Испании!
О быки черной печали
О кровь густая Игнасио!
О соловьи его крови!
Нет.
Не стану смотреть я!

В мире нет для крови этой кубка,
в мире нет и ласточек чтоб ее выпить,
в мире нет такого инея чтоб охладилась,
в мире нет ни песен, лилий, нет потопа,
в мире нет и хрусталя чтоб серебром ее украсить.
Нет.
Не стану смотреть я!

3.   Представлено тело

Камень подобен лбу, на котором сновиденья стенают
алча воды клубящейся и кипарисов стоящих окоченело.
Камень подобен спине на которой несут вечно время
и деревья в слезах и планеты и погребальные ленты.

Я видел дожди серые, падающие на волны
нежные свои руки в ранах вздевая совсем неумело,
чтобы не быть пойманными лежащим камнем,
расслабляя члены свои чтобы не намокнуть кровью.

Ибо камень всегда собирает облака и семя, каждое тело
скелеты жаворонков и волков полумрака
не избегая ни звуков, ни пламени, ни кристаллов
только арены и снова арены, без огражденья.

Уже лежит на камне Игнасио, сын из лучшего рода.
Все окончено; что случилось? Посмотрите на его фигуру:
видно, что смерть покрыла его блеклой серой
и голова его похожа на голову черного минотавра.

Все окончено. Дождь проникает в него через губы.
Воздух, как безумный грудь его погружает в воду,
и Любовь, по грудь залитая слезами снега
раскаляется до бела где-то во главе стада.

Что они говорят?  Смердящая тишина опускается на арену
А мы здесь с телом представленным, которое исчезает
с чистой формой только соловьям доступной
и видим, как заполняется оно прорехами, где дна не видно. 

Кто смял плащаницу? То, что говоришь ты, неправда!
Никто не поет здесь, да и по углам никто не рыдает,
не разит пикой быка, никто не пугает змея:
все что хочу я сейчас, это чтобы глаза округлялись,
увидев тело, без возможности его покоя.

Я хочу здесь видеть мужчин с хриплыми голосами.
Тех, кто укрощает лошадей и реки течь заставляет:
Мужчин, слышащих скелеты и поющих песни
ртом забитым солнцем и кремневой галькой.

Здесь я хочу их видеть. Прямо перед этим камнем.
перед этим телом, потерявшим коня поводья.
Я хочу, чтоб мне показали, где найти выход
ибо вожак наш повязан смертью и в вечность канет.

Я хочу, чтоб научили умению реки плакать
в слабом тумане и на берегах, не имеющих края.
Тело Игнасио нести туда, где затеряться можно,
никогда не слыша быков сопение двойное.

Затеряться на круглой арене лунной
затеряться там, где девы в тоске лежат неподвижно;
затеряться там, где в ночах нет рыбьих песен
и в белых зарослях замершего дыма.

Не хочу, чтоб накрывали ему лицо платками,
он ведь может привыкнуть к смерти,  его унесшей.
Уходи, Игнасио: не ощущай горячее мычанье.
Спи, летай, покойся: ведь даже моря умирают.


4. Отсутствующая душа

Не узнают тебя ни бык, ни фиговые деревья.
ни лошади, ни муравьи из твоего дома.
Не узнают тебя ни дети, ни полдень
Потому что ты навсегда принадлежишь смерти.

Не узнает тебя ни громадный камень.
ни черный бархат там, где ты растерзан.
Не узнают молчащие воспоминанья,
потому что ты навсегда принадлежишь смерти.

Осень наступит с раковинами улиток,
с дымчатым виноградом и горными грядами,
но никто тебе в глаза не посмотрит,
потому что ты навсегда принадлежишь смерти.

Потому что ты навсегда принадлежишь смерти,
как все те, кто уже на земле этой умер
как все те, кто уже умер и забыт всеми,
словно куча собак давно отошедших.

Не узнает никто. Нет. Но тебя ведь пою я.
Я пою о тебе, о твоих очертаньях и былой славе.
О прославленной зрелости твоих знаний.
О желании смерти и о губ ее вкусе.
И о печали храбрых твоих наслаждений.

Времени много пройдет пока будет такой же рожден, если родится,
Чистый тебя андалузец, такой же способный на приключенья.
Пою элегантность его, но стенающими словами.
И я помню о ветре печальном в оливковых деревьях.

Оригинал:

http://www.cervantesvirtual.com/obra-visor/llanto-por-ignacio-sanchez-mejias-785143/html/e0c85a1b-ec35-497d-b4c9-b11bcc62d25f_2.html