Р. М. Рильке Дуинская элегия VIII

Посвящается Рудольфу Каснеру

Творение глядит во все глаза,
но наши внутрь обращены,
и капканы везде поставлены,
где можно вырваться к свободе.
То, что снаружи нас известно по обличью
животного, ибо и малое дитя
мы заставляем измениться,
чтобы глядело оно в прошлое,
а не в открытость творения. Свободного от смерти.
И только мы видим это; свободное животное
всегда влекомо к гибели, ибо
xодит пред Господом, и когда так случается,
то случается в вечности, как в колодце.

Мы никогда ни единого дня не видели
чистого пространства. В котором
цветок мог бы раскрываться бесконечно, и всегда в мире
и никогда в нигде без нет: чистое
невиданное в котором можно дышать бесконечно
белизной и не желая ее. Подобно дитяти,
всякий теряется там в безмолвии и остается
потрясенным. Или умирает, и все тут.
Ибо рядом со смертью, никто не видит смерть
но, возможно, смотрит изнутри огромным взглядом, как у животных.
Любовники к ней ближе, если и порою
другие не заслоняют вид ее, дивясь…
Как будто по ошибке им открылось
что там по сторону другую… но не минуешь
ведь никак, там будет мир другой.
Мы обращаемся всегда к творенью,
и видим только отражения свободы,
но скрытые для нас. А там творенье
спокойно, молчаливо на нас глядит.
Вот что судьба нам предлагает: стоять напротив
и боле ничего, напротив и всегда.
Если бы наше сознание было у этого достоверного животного,
которое движется на нас, но в другом направлении – то могло бы
и нас заставить следовать ему. Но его бытие
бесчисленно безгранично, и, несмотря на его суть,
чисто, как перспектива перед ним.
И там, где мы видим будущее, оно видит все
и во всем, и тем исцелено навечно.
И все же это теплое настороженное творение
несет груз великой печали.
Ибо слишком всегда внутри него
то, что переполняет нас – память.,
Как когда преследуемое сейчас, было однажды
близко, истинным, и относилось к нам
с бесконечной нежностью. А здесь все далеко,
и все было дыханием. По сравнению с первым домом
второй кажется ему двуполым и ветреным
О блаженство маленького создания,
которое остается во чреве и может пребывать внутри вечно.
О счастье мушки, которая там может прыгать
даже когда время обручиться: ибо чрево и есть Все.

Взгляни на полу-безопасность птицы,
она ведь знает их обоих с самого начала
как будто бы она душа этруска,
от мёртвого досталось ей пространство
с фигурой отдыхающей на крышке.
И как же встревожена птица, которой должно взлететь
из родственного ей лона. Как перед самой собой
испуганно, пронзая воздух, как при прыжке
через край чаши. Как летучая мышь
разбивая фарфор вечерами.

И мы: зрители, всегда, везде,
и постоянно вглядываясь во внутреннее, никогда во внешнее,
во все, что нас заполняет. Что мы упорядочиваем. Оно рушится.
Мы наводим порядок снова и обрушиваем себя,

Кто изменяет нас так, так что
чтобы мы ни делали, мы всегда
с тем, что уходит? Даже если уходящее
обернется, остановится, помедлит, последний раз
на последнем холме, с которого видно всю долину -
так что мы живем и всегда расстаёмся.

Оригинал:

https://kalliope.org/en/text/rilke2000031708