alsit25

   Вдруг я бросил взгляд на часы в раздевалке и увидел, что было без двадцати пяти час. Я начал бояться, что, возможно, эта старушка в школе запретила другой старушке передавать старухе Фиби мою записку. Я начал бояться, что, возможно, она велела сжечь ее или что-то в этом роде. Это реально чертовски меня перепугало. Я реально хотел повидать старуху Фиби, перед тем как отправиться в путь. Я хочу сказать, что у меня были ее рождественские бабки и всякое такое. Но я ее увидел. Я увидел ее через стеклянную часть двери. Причина, по которой я ее увидел, заключалась в том, что на ней была моя безумная охотничья шапка – это было видно за десять миль. Я вышел и пошел по каменной лестнице ей навстречу. Единственное, чего я не понимал, зачем ей этот огромный чемодан. Она как раз переходила Пятую авеню и тащила за собой чертовски огромный чемодан. Она его еле тащила. Когда я подошел ближе, я увидел, что это мой старый чемодан, тот, что был у меня еще в Хуттоне. Я не мог сообразить, какого черта она с ним делает.
— Привет, — сказала она, подойдя поближе. Она совсем запыхалась из-за этого безумного чемодана.
— Я думал, что, может, ты не придешь, — сказал я. — Что у тебя в этом чертовом чемодане? Я ни в чем не нуждаюсь. Я еду в чем есть. Даже чемоданы со станции не заберу. Какого черта у тебя там?
Она поставила чемодан.
— Моя одежда, — сказала она, — Я еду с тобой. Могу я? Ладно?
— Что? — сказал я. Я чуть не брякнулся, когда она это сказала. Богом клянусь, чуть не упал. У меня закружилась голова и я подумал, что упаду в обморок или что-то в этом роде.
— Я воспользовалась грузовым лифтом, чтобы Шарлин не увидела меня. Он не тяжелый. В нем только два платья, мои мокасины, белье, носки и кое-что еще. Подыми. Он не тяжелый. Подыми хоть раз… Можно мне с тобой? Холден? Могу я? Пожалуйста.
— Нет. Заткнись.
Я чувствовал, что отключусь с концами. Я хочу сказать, что я не хотел сказать ей – заткнись и всякое такое, но я чувствовал, что сейчас упаду в обморок.
— Почему я не могу? Холден, пожалуйста! Я ничего не сделаю, я просто поеду с тобой, и все тут. Я могу и одежду оставить, если ты не хочешь, только захвачу…
— Ничего ты не оставишь. Потому что не поедешь. Я еду один. Так что заткнись!
— Холден, пожалуйста! Я буду очень, очень, очень — я не буду даже…
— Ты не едешь. А теперь заткнись! Давай чемодан. — сказал я.
Я забрал у нее чемодан. Я был готов ударить ее. На секунду я подумал, что готов был ударить ее. Реально готов. Она расплакалась.
— Я думал, что ты собираешься играть в школьном спектакле и всякое такое. Я думал, что ты собираешься играть Бенедикта Арнольда в этой пьесе и всякое такое, — сказал я. Я сказал это грубо. — Что ты хочешь сделать? Не участвовать в спектакле, господи помилуй?
   Это привело к тому, что она заплакала еще сильней. Чему я был рад. Вдруг мне захотелось, чтобы она плакала до тех пор, пока практически не выплачет все глаза. Я почти ненавидел ее. Я думаю, я ее ненавидел больше всего за то, что она не никогда примет участие в спектакле, если уедет со мной.
— Идем, — сказал я. Я опять стал подниматься по лестнице в музей. Я сообразил, что надо делать. Что можно сдать этот безумный чемодан, а в три часа, после школы, она его заберет. Я знал, что в школу его взять больше нельзя.
— Идем, — сказал я.
     Но она не пошла за мной по лестнице. И она не пойдет со мной. Я поднялся по ступеням один, и отнес чемодан в гардероб, и сдал его, и снова спустился по лестнице. Она все еще стояла там на тротуаре, но, когда я подошел, она повернулась ко мне спиной. Это она умеет. Она может повернуться к вам спиной, когда захочет.
— Я никуда не поеду. Я передумал. Перестань плакать и заткнись, — сказал я.
Что было смешно, потому что она не плакала, когда я это сказал. Так или иначе, я это сказал.
— C'mon, сейчас же. Я тебя отведу в школу. C'mon, сейчас же. Ты опоздаешь.
Она не ответила или что-то в этом роде. Я вроде попытался взять ее за руку, но она не позволила. И все время отворачивалась от меня.
— Ты поела? — спросил я. — Ты уже поела?
Она не ответила. И вот что она сделал: она сняла мою красную охотничью шапку, ту, что я ей отдал, и швырнула ее мне практически в лицо. А снова отвернулась. Это почти убило меня, но я промолчал. Просто поднял шапку и сунул в карман пальто.
— Пошли, эй. Я провожу тебя до школы, — сказал я.
— Я больше не пойду в школу.
Я не знал, что сказать, когда она это сказала. Я просто постоял пару минут.
— Ты обязана пойти в школу. Разве ты не хочешь играть в этом спектакле, не так ли? Ты хочешь быть Бенедиктом Арнольдом, не так ли?
— Нет. —
— Определенно, хочешь. Наверняка хочешь. C'mon, сейчас же, пойдем, — сказал я. — Во- первых, я никуда не собираюсь. Я тебе говорил. Я вернусь домой. Я вернусь домой, как только ты вернешься в школу. Сначала пойду на вокзал, заберу чемоданы, а потом отправлюсь прямо… — сказал я.
— В школу я больше не пойду. Можешь делать все, что ты хочешь, но в школу я больше не пойду, — сказала она. – Так что заткнись.
   Это был первый раз в жизни, когда она предложила мне заткнуться. Прозвучало это ужасно. Боже, это звучало ужасно. Это звучало хуже ругательства. И на меня она еще не смотрела, и каждый раз, когда я вроде как пытался положить руку ей на плечо или что-то в этом роде, она мне этого не позволяла.
— Слушай, не хочешь ли пройтись? — спросил я. — Не хочешь ли пройтись к зоопарку? Если я позволю тебе сегодня не ходить в школу пополудни, и мы прогуляемся, ты прекратишь это безумие? — Она не ответила, так что я повторил. — Если я позволю тебе прогулять этим полднем, и мы прогуляемся, ты прекратишь это безумие? Пойдешь завтра в школу, как хорошая девочка?
— Может да, а может нет, — сказала она.
Потом она понеслась, как скаженная через дорогу, даже не глядя, есть ли там машины или нет. Иногда она впадает в безумие.
     Тем не менее, я за ней не последовал. Я знал, что она последует мне, так что я пошел к зоопарку по одной стороне улицы. А она пошла по чертовой другой. На меня она совсем не смотрела вообще, но мог сказать, что, вероятно, подглядывала уголком безумного глаза, куда я иду и всякое такое. Так или иначе мы дошли до зоопарка. Единственное, что меня беспокоило, это то, что, когда проезжал двухэтажный автобус, я не видел, куда ее несут черти.
Но когда мы добрались до зоопарка, я ей заорал:
— Фиби! Я иду в зоопарк! C'mon, сейчас же!
Она не глянула на меня, но мог бы сказать, что услышала, и когда я стал спускаться по ступенькам в зоопарк, то обернулся и увидел, как она переходит улицу и следует за мной, и всякое такое.
Народу в зоопарке было не слишком много, потому что день был вроде гнусный, но несколько все же толпились вокруг бассейна, где плавали морские львы, и всякое такое. Я хотел пройти мимо, но старуха Фиби остановилась и притворилась, что смотрит, как кормят морских львов, а какой-то парень бросал им рыбу, и тогда я вернулся. Я сообразил, что это удобный случай догнать ее и всякое такое. Я подошел и вроде как стал позади, и вроде как положил руки ей на плечи, но она присела и выскользнула из-под моих рук – она определенно может быть довольно грубой, если хочет. Она продолжала стоять там, пока кормили морских львов, а я стоял за ее спиной. Но руки ей на плечи класть не стал снова, или что-то в этом роде, потому что понимал, что она реально поколотит меня. Малыши, они странные. Нужно держать себя в руках. Она не захотела идти рядом, когда мы ушли от морских львов, но и ушла недалеко. Она вроде как шла по одной стороне дорожки, а я шел по другой. Это было не слишком красиво, но лучше, чем если бы она шла за милю от меня, как раньше. Мы пошли дальше и какое-то время смотрели на медведей, на этом холмике, но смотреть там было почти не на что.
За решеткой был только один из медведей, полярный медведь. Другой, бурый мишка, остался в чертовой пещере и выходить не хотел. Все, что вы могли видеть, это его зад. Рядом со мной стоял мальчишка в ковбойской шляпе, надвинутой практически по самые уши, и он все время говорил отцу:
— Папуля, заставь его выйти. Заставь его выйти.
   Я посмотрел на старуху Фиби, но она не смеялась. Вы знаете, каковы малыши, когда они сердятся. Они даже смеяться не станут, и все в таком роде.
      После того, как мы ушли от медведей, мы ушли из зоопарка и пересекли эту улочку в парке, и потом прошли через один из тех маленьких туннелей, в которых всегда пахнет так, как если бы там кто-то отлил. Это был один из путей к карусели.
Старуха Фиби все еще со мной не разговаривала или что-то в этом роде, но она уже вроде как шла со мной рядом. Я взялся за пояс от пальто на ее спине, просто на всякий случай, но она не позволила за него держаться. Она сказала:
— Держи руки подальше, если ты не возражаешь.
          Она еще сердилась на меня. Но уже не так сильно, как раньше. Так или иначе, мы приближались все ближе и ближе к карусели, и вы могли бы услышать эту идиотскую музыку, которую там всегда играют. Там всегда играют «О, Мэри!». Они эту песню играли уже лет пятьдесят тому, когда я был малышом. Это единственное, что хорошо в каруселях – они всегда играют одну и ту же музыку.
— А я думала, карусель закрыта на зиму, — сказала старуха Фиби.
Это был первый раз, когда она практически что-то сказала. Наверно, забыла, что ей полагается обижаться на меня.
— Может, потому что скоро Рождество, — сказал я.
Она ничего не ответила, когда я это сказал. Вспомнила, наверно, что ей полагается обижаться на меня.
— Хочешь прокатиться там? — спросил я.
Я знал, что ей, вероятно, хотелось. Когда она была совсем маленькая малышка, и мы с Элли и с Д.Б. ходили с ней в парк, она с ума сходила по этой карусели. Бывало, никак ее не оттащишь от этой чертовой штуки.
— Я уже большая, — сказала она. Я думал, она не ответит, но она ответила.
— Нет, не большая. Вперед. Я тебя подожду. Вперед, — сказал я.
     Мы тогда уже подошли к карусели. На ней каталось несколько ребят, в основном очень маленьких малышей, а родители сидели на скамейке и ждали. И вот, что я сделал: я подошел к окошку, где продавались билеты, и купил старухе Фиби билет. Потом дал его ей. Она уже стояла рядом.
— Вот, — сказал я, — погоди секунду, возьми то, что осталось от рождественских бабок тоже. — И я протянул ей оставшиеся бабки.
— Нет, ты их держи. Ты их держи для меня, — сказала она. Потом сразу сказала: Пожалуйста!
Как-то депрессивно, когда тебе говорят «пожалуйста». Я хочу сказать, когда это говорит Фиби или кто-то. Это вогнало меня в чертову депрессию. Но я вернул бабки в карман.
— А ты тоже не покатаешься? — спросила она.
Она посмотрела на меня как-то странно. Вы бы сказали, что она уже не сердится.
— Может быть, в следующий раз. Я за тобой понаблюдаю, — сказал я. — Билет у тебя?
— Да.
— Вперед, я буду тут на скамейке, понаблюдаю за тобой.
    Я пошел и сел на скамейку, а она пошла к карусели и влезла на нее. И обошла ее всю. Я хочу сказать, что она один раз прошла там по кругу. Потом села на самую большую, гнедую, выглядящую потрепанной, старую лошадь. Потом карусель закружилась, и я смотрел, как она кружится и кружится. Там было около пяти, шести малышей, а песня, под которую они кружились была «Дым попадает в твои глаза». Мелодия была джазовая, забавная. И все малыши старались поймать золотое кольцо, и старуха Фиби тоже, я даже вроде как испугался, что она упадет с этой чертовой лошади, но я ничего не сказал, и не сделал. Дело с малышами в том, что, если уж они хотят поймать золотое кольцо, вы должны позволить им это сделать, и ничего не говорить. Упадут, так упадут, но говорить им под руку дело дурное. Когда все закончилось, она слезла со своей лошадки и подошла ко мне.
— Теперь ты прокатись разок тоже, на этот раз, — сказала она.
— Нет, я просто буду смотреть на тебя, — сказал я. Я ей дал еще немножко из ее бабок. — Вот, купи еще билетов.
Бабки она взяла.
— Я больше на тебя не сержусь, — сказала она.
— Я знаю. Поспеши, эта штука сейчас начнет опять.
Вдруг, ни с того, ни с сего она меня поцеловала. Потом вытянула ладонь и сказала: — Дождит. Это начинается дождь.
— Я знаю.
Потом вот что она сделала – и это почти убило меня ко всем чертям – она протянула руку к карману моего пальто, вытащила оттуда мою красную охотничью шапку и нахлобучила мне на голову.
— А ты разве ее не хочешь? — спросил я.
— Ты можешь поносить ее пока, — сказала она.
— Ок. А теперь поспеши. Ты можешь пропустить круг. И не получишь эту твою лошадь или что-то в этом роде.
Но она все еще медлила.
— Ты правда подразумеваешь то, что ты сказал? Ты реально никуда не собираешься? Ты реально вернешься потом домой?
— Ага, — сказал я. И тоже говорил то, что думал. Я ей не лгал. Я реально вернулся домой потом.
— А теперь поспеши, — сказал я.— Эта штука почти готова.
    Она побежала и купила билет, и вернулась к чертовой карусели вовремя. Потом опять обошла все по кругу, и заняла ту же самую лошадь. Потом села на нее. Она помахала мне рукой, и я ей тоже помахал. Блин, дождь полил, как выродок. Как из ведра, Богом клянусь.
Все родители, и матери, и все остальные сорвались со своих мест и спрятались под крышу карусели, чтобы не промокнуть до нитки или чего-то в этом роде, но я остался сидеть на скамейке на какое-то время. Я сильно промок, особенно на шее и брюки пропитались водой. Охотничья шапка реально послужила защитой, но я все равно промок. Но мне было до лампочки. Я чувствовал себя чертовски счастливым, наблюдая за тем, как старуха Фиби кружится и кружится на карусели. Я почти плакал, я чувствовал себя чертовски счастливым, если хотите знать правду. Я не знаю почему. Просто потому, что она выглядела чертовски мило, и то, как кружилась и кружилась на карусели в своем голубом пальто, и всякое такое. Боже, хотел бы я, чтобы ты там был.