alsit25

мальчика, Роберта Экли. Я ненавидел их время от времени, это я признаю, но длилось это не долго, вот что я хочу сказать. Через какое-то время, если не видишь их долго, если они не заходят к тебе в комнату или если не видишь их в столовой на паре обедов, ты вроде начинаешь по ним скучать. Я хочу сказать, что без них вроде как скучно.
     Мистер Антолини ничего не говорил какое-то время. Потом встал, и добавил льда в выпивку и опять сел. Вы бы сказали, что он задумался. А у меня не пропадало желание, тем не менее, чтобы он продолжил эту дискуссию утром, вместо того, чтобы продолжать ее теперь, но он уже возбудился. Люди обычно сильно возбуждены и хотят спорить, когда вам не хочется.
— Хорошо. Послушай еще минуту.... Я может быть, я сейчас не выскажусь незабываемо, как мне бы хотелось, но я через день-два напишу тебе письмо. Тогда ты все уяснишь. Однако, пока что послушай, так или иначе.
Он опять начал концентрироваться. Потом он сказал:
— Твое падение, к которому ты двигаешься, я думаю, не просто падение, а падение, приводящее в ужас. Человеку, падшему не дозволено чувствовать или ощущать, или слышать себя, и долетает он до дна. Он продолжает падать и падать. Весь порядок сотворен для людей, кто, в то или иное время их жизни, ищет нечто, что их окружение не способно им дать. И тогда они перестают искать. Они сдаются раньше, чем они реально начинают искать. Ты следуешь за мной?
— Да, сэр.
— Правда?
— Да.
Он встал, подлил себе еще бухалова. Потом снова сел. И не говорил ничего долгое время.
— Не хочу тебя пугать, — сказал он, — но я совершенно ясно вижу, как ты благородно гибнешь за какое-нибудь крайне пустое дело.
Он посмотрел на меня как-то странно.
— Скажи, если я тебе напишу одну вещь, ты прочтешь внимательно? И сбережешь?
— Да, определенно, — сказал я. И не обманул тоже. Этот листок и сейчас у меня.
Он подошел к своему письменному столу в конце комнаты и, не присаживаясь, что-то написал на клочке бумаги. Потом вернулся и сел, держа листок в руке.
— Как ни странно, это написал не поэт. Это написал психоаналитик по имени Вильгельм Штекель. Вот что он…ты еще со мной?
— Да, определенно.
— Вот что он сказал: «Признак человека незрелого, это то, что он хочет благородно умереть за дело, а признак зрелого это то, что он хочет кротко жить ради дела».
   Он склонился ко мне и протянул это мне. Я прочел это сразу, а потом поблагодарил его и сунул это в карман. Все-таки с его стороны было мило, идти через все эти проблемы. Проблема же была в том, что с моим настроением я не хотел концентрироваться. Блин. Я почувствовал себя чертовски усталым, ни с того, ни с сего. Но вы бы сказали, что он совсем не устал. Хотя изрядно назюзюкался, во-первых.
— Я думаю, что настанет день, — сказал он, — и тебе придется найти, куда ты хочешь пойти. И потом ты должен начать идти туда. Но немедленно. Ты не имеешь права терять ни минуты. Не ты.
Я кивнул, потому что он смотрел прямо мне в глаза и всякое такое, но я не слишком понимал, о чем он говорит. Я довольно определенно понимал, но я тогда смотрел на все не слишком позитивно. Я слишком чертовски устал.
— Не хочу говорить тебе, — сказал он, — но я думаю, что как только у тебя появится здравая идея, куда ты хочешь идти, твой первый шаг будет – смириться со школой. Ты будешь должен. Ты – ученик, нравится эта идея тебе или нет. Ты влюблен в знания. И я думаю, что, когда ты перерастешь всех этих мистеров Винси и их «устную
композицию»…
— Мистеров Винсонов, — сказал я. Он хотел сказать–мистеров Винсонов, а не Винси. Мне не следовало его перебивать.
— Хорошо, всех этих мистеров Винсонов. Когда ты перерастешь всех этих мистеров Винсонов, ты начнешь приближаться и приближаться, вот именно, если ты захочешь, и, если будешь искать и ждать этого – этот род информации, который будет очень, очень близок твоему сердцу. Помимо остального, ты обнаружишь, что ты не первый, кто растерян и испуган и даже испытывает отвращение к поведению человека. Ты, без всякого сомнения, будешь в том не одинок. Ты будешь тянуться к знаниям. Много, много людей были озабочены морально и духовно, как ты теперь. По счастью, некоторые оставили записи о своем беспокойстве. Ты будешь учиться у них – если захочешь. И когда-нибудь, если у тебя будет, что предложить, кто-то научится у тебя. И это прекрасный, обоюдовыгодный договор. И это не об образовании. Это история. Это поэзия.
   Он остановился и сделал большой глоток виски с содой. Потом снова заговорил. Блин, он реально возбудился. Я был рад, что даже не попытался остановить его.
— Я не собираюсь рассказывать тебе, — сказал он, — что только образованные и ученые люди способны привнести нечто ценное в мир. Это не так. Но я утверждаю, что образованные и ученые люди, если они умны и изобретательны для начала – что, к сожалению, случается редко – склоны оставлять после себя более ценные записи, чем люди, которые просто умны и изобретательны. Они склонны выражать себя более ясно, и они обычно обладают страстью доводить свои мысли до конца. И, самое важное, в девяти случаях из десяти люди науки гораздо скромнее, чем люди неученые. Ты следуешь мне вообще?
— Да, сэр.
Он снова какое-то время ничего не говорил. Не знаю, случалось ли с вами такое, но, вроде, трудно сидеть, ожидая пока кто-то думает и всякое такое. Реально трудно. Я старался не зевнуть. Не то чтобы мне было скучно или что-то в этом роде, не было, но на меня напала чертова сонливость ни с того, ни с сего.
— Кое-что в академическом образовании пойдет тебе на пользу. Если ты пройдешь любую значительную дистанцию, она начнет давать тебе идею, как велик твой ум. Что вместится в него, а что, может быть, и нет. Через какое-то время найдется идея определенной величины, и ты узнаешь. какой образ мысли вынесет твой разум. Во-первых, это может сэкономить тебе экстраординарное количество времени, которое ты потратишь, испытуя идеи, которые тебя не устраивают, которые не стали тобою. Ты начнешь познавать истинную меру и по ней будешь подбирать одежду своему уму соответственно.
Тогда, ни с того, ни с сего, я зевнул. Что за грубый выродок, но я не мог сдержаться! Но мистер Антолини просто улыбнулся.
— C'mon, — сказал он, и встал. — Мы застелем диван тебе.
Я последовал за ним, а он подошел к шкафу и попытался достать какие-то простыни и одеялa, и все в таком роде, лежавшие на верхней полке, но не достал, потому что мешал бокал с виски в руке. Тогда он допил виски и поставил бокал на пол, и потом стянул все это. Я ему помог дотащить все это до дивана. И мы вместе стали стелить постель. Он не слишком в том преуспел. Подоткнуть ничего он не умел. Но мне уже было по барабану. Я так устал, что мог заснуть стоя.
— А как все твои женщины?
— Они в порядке. — Собеседник я хреновый, но и разговаривать не хотелось.
— Как там Салли? — Он знал старуху Салли Хейс. Я его ей как-то представил.
— Она в порядке. У нас было свидание с ней в полдень. — Блин, казалось, что прошло двадцать лет. — Но у нас теперь с ней мало общего.
— Охренительно красивая девочка. А как та, другая? Та, о которой ты рассказывал, что познакомился с ней в Мейне…
— О, Джейн Галлахер. Она в порядке. Я ей, возможно, завтра звякну.
Мы закончили стелить постель на диване.
— Вся твоя, — сказал мистер Антолини. — Не знаю, что ты, к черту, будешь делать со своими длинными ногами.
— Да ладно, я привык к коротким кроватям, — сказал я. — Большое спасибо, сэр. Вы с миссис Антолини реально спасли мне жизнь этой ночью.
— Где ванная, ты знаешь. Если что понадобится, поори. Я еще проведу какое-то время в кухне. Свет тебе не помешает?
— Нет…черт, нет. Огромное спасибо!
— Хорошо. Спокойной ночи, красавчик.
— Спокойной ночи, сэр! Огромное спасибо!
     Он пошел на кухню, а я в ванную, разделся и всякое такое. Зубы я не чистил, потому что не взял с собой зубную щетку. И пижамы у меня не было, а мистер Антолини забыл мне одолжить. Я просто вернулся в гостиную, потушил лампочку над диваном и просто забрался под одеяло в одних трусах. Он был слишком короток для меня, диван этот, но я реально мог уже заснуть во мгновение ока даже стоя. Я успел полежать, бодрствуя, секунды две, думая обо всем, что наговорил мистер Антолини. О том, как отыскать размер твоего разума и всякое такое. Он был реально довольно умный парень. Но я не мог держать чертовы глаза открытыми, и заснул. Потом кое-что случилось. Мне даже не нравится об этом говорить. Я проснулся ни с того, ни с сего.
Я не знаю, который был час или что-то в этом роде, но я проснулся. Я ощутил, что-то у себя на лбу, чью-то руку. Блин, это реально вытрясло из меня душу. А это вот что было: это была рука мистера Антолини. И вот что он делал: он сидел на полу рядом с диваном во мраке и всякое такое, и не то ласкал, не то гладил мою чертову голову. Блин, зуб даю, я подскочил почти на тысячу футов.
— Какого черта вы творите? — спросил я.
— Ничего! Просто сижу здесь, восхищаясь.
— Какого черта вы творите, черта какого? — спросил я снова. Я не знал, что сказать, черт побери. Я хочу сказать, что мне было чертовски стыдно.
— Как насчет того, чтобы понизить голос. Я просто сижу здесь…
— Мне пора, так или иначе, — сказал я … Блин, как же я разнервничался! Я стал натягивать в темноте чертовы брюки. Я еле их натянул, до того нервничал. Я знавал много подобных извращенцев, в школах и всякое такое, больше любого другого, которого вам приходилось встречать, и они сразу становились извращенными, когда я появлялся среди них.
— Куда ты должен идти? — спросил мистер Антолини. Он старался вести себя, как ни в чем не бывало и клево, и всякое такое, но это выглядело далеко не клево. Поверьте мне на слово.
— Я оставил чемоданы и всякое такое на вокзале. Я думаю, что надо бы съездить туда и забрать их. Все мое в тех чемоданах.
— Они там останутся до утра. А теперь иди в постель. Я тоже ухожу спать. Да что с тобой не так?
— Все так, просто у меня в чемоданах все мое, и все деньги. Я сразу вернусь. Возьму такси и сразу вернусь. — сказал я. Блин, я чуть не упал во мраке. — Дело в том, они не мои, деньги эти. Они мамины, и я…
— Не будь смешным, Холден. Иди уже в постель. Я тоже иду в постель. Деньги будут живыми и невредимыми, и утром…
— Нет, я не шучу. Мне реально надо.
    Я уже был чертовски близко, к тому, чтобы одеться, только не мог найти галстука. Не мог вспомнить, куда я его девал. Я надел куртку и всякое такое без него. Старина мистер Антолини сидел в этом огромном кресле поодаль, наблюдая за мной. Было темно и всякое такое, и я его не сильно видел, но чувствовал, что он несомненно наблюдает за мной. И все еще бухал. Я мог видеть в его руке верный ему бокал с виски.
— Ты очень, очень странный мальчик.
— Я в курсе, — сказал я. Я не сильно озаботился поисками галстука. Так что пошел без него. — До свидания, сэр! — сказал я. — И большое спасибо. Без шуток.
    Он шел за моей спиной до самого выхода, а когда я стал вызывать лифт, он остановился на чертовом пороге. И он повторил все эти дела, что я «очень, очень странный мальчик». Странный, в задницу меня поцелуй. Он ждал на пороге, пока не пришел этот чертов лифт. Никогда в моей чертовой жизни я столько не ждал лифта. Клянусь. Я даже не знал, о чем говорить, черт его побери, пока я ждал лифт, а он стоял в дверях, так что я сказал:
— Я начну читать хорошие книжки. Реально, начну! — я хочу сказать, что надо было что —то сказать. Мне было стыдно.
— А ты забирай свои чемоданы и стремглав обратно. Я оставлю дверь открытой.
— Спасибо большое! — сказал я. — Пока.
Лифт наконец проявился. Я зашел в него и начал спускаться. Блин, меня трясло, как безумного. И пот прошиб тоже. Когда со мной случаются подобные извращения, меня пот прошибает. Я начал потеть, как выродок. С подобным я сталкивался раз двадцать с детства. Не переношу я этого.