alsit25

15

Я спал не слишком долго, потому что на часах, я думаю, было около десяти, когда я проснулся. Я почувствовал, что довольно голоден, как только выкурил сигарету. Последний раз, когда я ел, я съел два гамбургера, когда мы с Броссардом и Элки ходили в кино в Эгерстауне. А это было давно. Казалось, как лет пятьдесят тому назад. Телефон стоял рядом со мной, и я позвонил, и попросил принести какой-нибудь завтрак, но вроде как боялся, что они пришлют его со стариной Морисом. Если вы думаете, что я умирал его увидеть снова, вы психи. Я просто полежал в постели немного и выкурил еще одну сигарету. Я думал, что хорошо бы звякнуть старухе Джейн, узнать дома она или нет, но не было настроения.
И вот что я сделал: я звякнул старухе Салли Хейс. Она поступила в Мэри А. Вудруфф, и я знал, что она дома, потому что получил это письмо от нее пару недель тому.
Не то, чтобы я был от нее без ума, но мы были знакомы годами, и я по глупости думал, что она довольно умная. Причина, по которой я так думал, заключалась в том, что она знала довольно много о театре, о пьесах, и о литературе, и всяком таком. Если человек знает довольно много о подобного рода вещах, то понять глуп он или умен занимает довольно много времени. У меня заняло годы понять в случае Салли Хейс. Я думаю, что сообразил бы значительно раньше, если бы мы не лизались так чертовски много. Моя сама большая проблема в том, что я всегда вроде как думаю, когда я лижусь с хорошенькой умной личностью. Никакого чертова отношения одно к другому не имеет, но я думаю все равно.
Короче, я ей звякнул. Сначала ответила горничная. Потом ее отец. Потом, наконец, она сама.
— Салли? – спросил я.
— Да, это кто? – спросила она. Она довольно большая притворщица. Я уже ответил ее отцу, кто это.
— Холден Колфилд. Как дела?
— Холден! Прекрасно! А у тебя?
— Классно. Слушай. Как ты поживаешь все-таки? Я хочу сказать, как школа?
— Прекрасно, — сказала она, — я хочу сказать – сам знаешь.
— Классно. Послушай. Я вот думал, если ты сегодня не занята. Это воскресенье, но тут всегда есть одно или два представления по воскресеньям. Благотворительные спектакли, или в таком роде. Не хочешь ли пойти?
— С удовольствием. Грандиозно.
Грандиозно. Если есть хоть одно слово, которое я ненавижу, так это – грандиозно. Оно такое пустое. На секунду меня искусило желание сказать ей, чтобы забыла о представлении. Но мы еще почесали языками немного. Вернее, болтала только она. Вам и слова не удалось бы вставить. Сначала она рассказала о каком-то Гарвардском парне – наверно это был первогодок, но она, естественно, не уточнила – из нее так и лилось. Звонит ей день и ночь. Ночью и днем –это меня убило. Потом о каком-то другом парне, каком-то кадете из Вест-Пойнта, который готов был повеситься из-за нее. Большие дела. Я сказал ей, что мы встретимся под часами у «Билтмора» в два часа, и чтобы не опаздывала, потому что представление, вероятно, начнется в два тридцать. И повесил трубку. Она мне, как шило в заднице, но уж больно она хорошенькая.
Когда я договорился о свидании с Салли, я встал, оделся, сложил чемодан. Прежде чем выйти, я выглянул в окно, тем не менее, поглядеть, чем занимаются извращенцы, но все шторы были опущены. По утрам они на высоте морали. Потом я спустился в лобби на лифте и расплатился. Старину Мориса нигде не было видно. Но я не слишком усердствовал в его поисках, этого выродка.
Я взял такси у гостиницы, но никакой чертовой идеи, куда ехать, у меня не было. Мне некуда было ехать. Было воскресенье, а домой я не мог возвратиться до среды, или хоть до вторника. И я определенно не ощущал желания отправиться в другую гостиницу, чтобы там мне вышибли мозги. Так что вот что я сделал: я попросил водителя отвезти меня на «Гранд Централ». Это как раз рядом с «Билтмором», там, где я должен был встретиться с Салли позднее и сообразил, что надо сделать: я положу мои бебихи в один из тех крепких ящиков, для которых они дают ключи, а потом позавтракаю. Я вроде проголодался. Пока я сидел в такси, я вытащил кошелек и вроде как пересчитал деньги. Уже не помню сколько там осталось, но явно не сокровище или что-то в этом роде. Приблизительно за две чертовы недели я растратил королевский куш. Чтоб мне провалиться. Я чертовский транжира в душе. То, что не проматываю, то теряю. Половину времени я вроде как забываю даже забрать сдачу в ресторанах или в ночных клубах, и всякое такое. Это сводит моих родителей с ума. И их трудно обвинить. Мой папа довольно богат, тем не менее. Не знаю точно, сколько он зарабатывает – он никогда такое со мной не обсуждает – но воображаю, что много. Он юрисконсульт корпорации. А эти чуваки все к себе тянут. Другая причина, по которой я знаю, что он хорошо стоит, это то, что он вечно вкладывает деньги в Бродвейские шоу. Обычно это облом, тем не менее, и это сводит маму с ума, когда он облапошивается. Она не совсем здорова со дня, когда умер Элли. Она крайне нервная. И это другая причина, почему я чертовски не хочу, чтобы она узнала, что меня опять выперли. После того, как я уложил свои бебихи в один из тех крепких ящиков на станции, я пошел в маленькую забегаловку и заказал бутерброды. Завтрак оказался приличным – апельсиновый сок, ветчина и яйца, тосты и кофе. Обычно я ограничиваюсь апельсиновым соком.
Я вообще ем мало. Реально мало. Вот почему я чертовски худой. Мне полагалось быть на диете, это когда вы едите много крахмала и подобного дерьма, чтобы набрать вес и всякое такое, но я никогда этого не делал. Когда я не дома, я обычно просто съедаю бутерброд со швейцарским сыром и пью солодовое молоко. Это немного, но вы получаете вроде много витаминов в солодовом молоке. Х. В. Колфилд. Холден Витамин Колфилд.
Когда я уминал яйца, вошли две монахини с чемоданами и всяким таким, я подумал, что они переезжают из одного монастыря в другой или что-то в этом роде, и ждут поезд. Они сели рядом со мной за стойку. Вроде бы они ни черта не знали, что делать с чемоданами, так что я им помог. Это были те крайне дешево выглядящие чемоданы, те, что не из натуральной кожи или чего-то подобного. Я понимаю, что это не важно, но мне не по нраву, когда у кого-то дешевые чемоданы. Прозвучит конечно ужасно, но я скажу, что могу возненавидеть кого-то, просто глядя на него, если у него дешевые чемоданы. Однажды вот что случилось. То время, когда я был в Эктон Хилле, я делил комнату с мальчиком, Диком Слэйджелом, и у него были крайне дешевые чемоданы. Он держал их под кроватью, а не на полке, чтобы никто не видели их рядом с моими. Это вгоняло меня в чертовскою депрессию, и я постоянно хотел выбросить мои или что-то в этом роде, или даже хотел обменятся с ним. Мои были куплены в «Марк Кроссе» и изготовлены из натуральной коровьей кожи и всего этого дерьма, и я полагаю, что стоили довольно много пенни. Но вот ведь странная штука. Вот что там случилось. Вот что я сделал, в конце концов: я сунул мои чемоданы под кровать вместо полки, чтобы старина Слэйджел мог изжить свой комплекс неполноценности. И вот, что он сделал. В тот же день, когда я сунул мои под кровать, он их оттуда вытащил и поставил на полку. Причина, по которой он это сделал, стала ясна мне не сразу, оказалось, что он хотел, чтобы люди думали, что это его чемоданы. Реально хотел. Он был странный чувак, вот такой. Он всегда говорил всякие мерзкие вещи о них, о моих чемоданах, например. Он повторял, что они слишком новые и мещанские. Это чертово слово было его любимое. Он вычитал его где-то или услышал. Все, что у меня было, оказалось чертовски мещанским. Даже моя авторучка – мещанская. Он одалживал ее у меня все время, но все равно она была мещанская. Мы делили комнату около двух месяцев. Потом оба попросили нас расселить. После расселения я вроде даже скучал по нему, потому что у него было чертовски хорошее чувство юмора и мы иногда изрядно с ним веселились. Я бы не удивился, если бы узнал, что он тоже по мне скучает. Сначала он вроде шутил, когда называл все мое мещанским, и мне было до лампочки – это было вроде как смешно, фактически. Потом, через какое-то время, можно было сказать, что шутки кончились.
Дело в том, что реально трудно жить в одной комнате с людьми, если твои чемоданы намного лучше, чем их. Вы, наверно, скажете, что они умны и всякое такое, и у них есть чувство юмора, что им до лампочки, чьи чемоданы лучше. Но им не до лампочки. Это одна из причин, почему я соседствовал с глупым выродком Стрэдлейтером. По крайней мере, его чемоданы были не хуже моих.
Короче, эти две монахини сидели рядом, и мы вроде как встряли в разговор. У той, что поближе, была соломенная корзинка, в которые монашки и крошки из Армии Спасения собирают бабки под рождество. Вы можете видеть их на всех углах, особенно на Пятой авеню, у больших универмагов и всякое такое. Так или иначе, та, что была поближе, уронила корзинку на пол, а я нагнулся и поднял. Я спросил ее, собирает ли она на благотворительные цели и всякое такое. А она сказала, что нет. Она сказала, что не смогла вместить ее в чемодан, когда паковалась и потому просто носит ее с собой. У нее была довольно милая улыбка, при взгляде на вас. У нее был большой нос, а на нем эти очки в этой металлической оправе, не выглядящей слишком привлекательно, но лицо было чертовски добрым.
— Я подумал, что если вы собираете деньги, — сказал я ей, — я мог бы внести небольшую лепту. Вы их отложите, а потом добавьте в пожертвования.
— О, как мило с вашей стороны, — сказала она, а другая, ее подружка, тоже посмотрела на меня. Та, другая, читала, прихлебывая кофе, книжку, похожую на Библию, только очень тонкую. Но все равно вроде Библии. На завтрак они взяли только кофе с тостами. Это вогнало меня в депрессию. Ненавижу есть яичницу с ветчиной и всякое такое, когда кто-то пьет только кофе с тостами.
Они позволили мне вручить им десять зеленых в качестве пожертвования. Но продолжали спрашивать меня –уверен ли я, что могу себе это позволить и всякое такое. Я им сказал, что я при деньгах, но вроде они не сильно поверили. Хотя, в конце концов, взяли. И обе все время благодарили меня, что было несколько стеснительно. Я перевел разговор на общие темы и спросил их, куда они едут. Они сказали, что они учительницы, только что приехали из Чикаго и что собираются преподавать в какой-то католической школе на Сто шестьдесят восьмой, или на Сто восемьдесят шестой улице, или на одной из тех улиц, черте где на севере Манхэттэна. Та, что сидела поближе, в металлических очках, сказала, что преподает английский, а ее спутница –историю и американскую конституцию. Тогда меня, как выродка, стало разбирать любопытство – что думает та, которая поближе, которая преподает английский, будучи монахиней и всякое такое, когда она читает определенные книги для программы. Книги необязательно где много секса, но хотя бы те, где всякие влюбленные и всякое такое. Возьмите, например, старуху Юстасию Вэй из «Возвращения на родину» Томаса Харди. Не то, чтобы в ней много секса или всякого такого, но все равно, невозможно не думать, о том, что думает монахиня, когда она читает про старуху Юстасию. Естественно, я ничего не сказал. Все, что я сказал, это что английский мой любимый предмет.
— Не может быть! Я так рада! — сказала та, что в очках, которая учила английскому. — Что вы читали в этом году? Мне очень интересно узнать.
Она была реально милая.
— Ну, все больше англосаксов, — Беовульф, про старину Гренделя, и «Лорд Рэндал, мой сын», ну, все, что в этом роде. Но нам задавали и внеклассное чтение, это повышало отметки. Я прочел «Возвращение на родину» Томаса Харди, «Ромео и Джульетту», «Юлия …»
— О, «Ромео и Джульетта»! Прелестно! Ну разве вам не понравилось? — Она определенно звучала не совсем как монахиня.
— Да, очень. Очень понравилось. Но там было кое-что, что мне совсем не понравилось, но, в целом, очень трогательно.
— Что же вам не понравилось? Вы помните?
По правде говоря, было как-то неловко обсуждать с ней Ромео и Джульетту. Ведь в этой пьесе есть много сексуального, а она как-никак была монахиня, и всякое такое, но она сама напросилась, и пришлось какое-то время с ней дискутировать.
— Что ж, я не сильно завожусь от Ромео и Джульетты, — сказал я, — я хочу сказать, что они мне нравятся, но – я не знаю… Иногда это просто раздражает. Я хочу сказать, что мне было гораздо жальче, когда умер Меркуцио, чем, когда умерли Ромео с Джульеттой. Проблема в том, что Ромео мне никогда не нравился, после того как Меркуцио проткнул другой – кузен Джульетты – как его…
— Тибальд.
— Это верно. Тибальд. — сказал я. — Вечно забываю, как имя этого парня. А во всем виноват Ромео. Я хочу сказать, что в пьесе он больше нравился мне, этот старина Меркуцио. Я не знаю. Все эти Монтекки и Капулетти, они в порядке, особенно Джульетта, но Меркуцио, он был, но это трудно объяснить. Он был такой умный и забавный, и всякое такое. Штука в том, что я с ума схожу, когда кого-то убивают, особенно таких, умных и забавных, да еще по чужой вине. Ромео и Джульетта, по крайней мере, сами виноваты.
— В какой вы школе учитесь? — спросила она. Наверно, ей захотелось увести разговор от Ромео и Джульетты.
Я сказал, что в Пэнси. И она про нее слышала. Она сказала, что школа очень хорошая. Я пропустил это мимо ушей. Тогда другая, та, что преподавала историю и конституцию, сказала, что им лучше бы поторопиться. Я взял их счет, но они не позволили мне его оплатить. Та, что в очках, заставила меня вернуть счет.
— Вы и так были слишком щедры, — сказала она. — Вы очень милый мальчик. Она и сама была славная. Немножко напоминала мать Эрнеста Морроу, ту, которую я встретил в поезде. В основном, когда улыбалась.
— Нам было приятно с вами поговорить, — сказала она.
Я сказал, что мне было очень приятно тоже. И не шутил тоже. Но получил бы большее, я думал, если бы не боялся все время, когда говорил с ними, что они неожиданно спросят католик ли я. Католики вечно пытаются узнать, не католик ли вы. Со мной это часто случалось, и я знаю, что это из-за моей ирландской фамилии, а большинство ирландцев происходят из католиков. Между прочим, мой отец однажды был католиком. Он потерял веру, когда женился на моей матери. Но католики вечно пытаются узнать, не католик ли вы, даже не зная вашей фамилии. Знавал я одного мальчика, католика. Луиса Шейни, когда учился в Хуттоновской школе. Он вообще был первый мальчик, которого я там встретил. Мы сидели там с ним в первом ряду, перед чертовым изолятором, в первый день школы, ожидая медосмотра, и вроде как встряли в разговоры о теннисе. Теннис его крайне интересовал, как и меня. Он рассказал, что участвует в чемпионате страны в Форест Хилле каждое лето, и я ему рассказал, что и я там принимал участие, и потом мы поговорили немного о самых забойных игроках. Он знал о теннисе много для его возраста. Реально знал. Потом, спустя какое-то время, прямо на середине нашей чертовой беседы, он спросил меня: «Ты случаем не знаешь, где тут католическая церковь?» Штука здесь в том, что было видно по тому, как он сказал, что он хотел узнать, католик ли я. Реально хотел. Не то что у меня есть предубеждения или что-то в это роде, но просто хотел знать. Он явно получал удовольствие от разговоров о теннисе, и всяком таком, но можно было сказать, что он получил бы больше удовольствия, если бы я оказался католиком или кем-то в этом роде. Такого рода вещи сводят меня с ума. Я не хочу сказать, что это прекратило наш разговор – нет, разговор продолжался – но ничего хорошего к нему не прибавило. Вот почему я был рад, что те две монахини не спросили, католик я или нет. Это бы не испортило наш разговор, если бы спросили, но он бы пошел иначе, вероятно. Я не говорю, что виню католиков. Я их не виню. Я бы и сам себя так вел, может быть, если бы я был католиком. Просто, как те чемоданы, про которые я рассказывал. Все, что я говорю, что для хорошего разговора это только помеха. Это все, что я говорю.
Когда они собрались уходить, эти две монахини, я сделал нечто глупое, и чего я сразу устыдился. Я курил сигарету, и когда я встал, чтобы попрощаться, я нечаянно выдохнул дым им в лица. Я не хотел этого, но сделал. Я извинился, как безумный, и они повели себя крайне вежливо и по-доброму из-за случившегося, но мне было ужасно стыдно.
После того, как они ушли, я начал сожалеть, что дал им только десять зеленых на благотворительность. Но штука в том, что я шел на свидание со старухой Салли Хейс, и мне нужны были бабки, на билеты и всякое такое на представлении. Но все равно я сожалел. Чертовы деньги. Вечно кончается тем, что они заставляют тебе озвереть.