![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
IX
Видение Агапе
Это был летний вечер в июне, и я направлялся на выступление в Пертшир, в части Шотландии, которую я всегда любил за красоту ее холмов и долин. Самый длинный день предполагался через неделю или около того, что означало, что на этой широте в полночь едва ли будет темно. И в тот вечер свет был мягким; не утомляющий свет жаркого дня, а тот голубоватый вечерний свет, при котором температура никогда не достигала той точки, когда можно снять куртку и засучить рукава. Приглашение было нерассмотренным больше года, так как было трудно найти дату, которая подходила бы и мне, и организаторам мероприятия. Теперь наши графики совпали, и вскоре мне предстояло выступить на собрании Друзей Библиотеки Инперпеффреа, одной из старейших библиотек в Шотландии, основанной в семнадцатом веке местным землевладельцем с интеллектуальными запросами. Библиотека находилась в конце римской дороги, окруженной полями, на которых пшеница и ячмень еще не созрели – пышные зеленые загоны, полускрытые непослушными живыми изгородями. Буйная крапива, кусты терновника и рябины, широколистный щавель росли вдоль обочины дороги, а мы направлялись к старому зданию школы и древнему кладбища с выветренными серыми камнями. Появились организаторы и представились, и меня отвели осмотреть библиотеку до того, как прибыли гости. Вера в слово может принимать качества религиозной веры. В то время, когда лорд Драммонд построил это место для размещения своей драгоценной коллекции книг, Шотландия была подвержена вспышкам беззакония и ожесточенной местной вражде. Жизни многих проходили под пятой могущественных местных клановых вождей, которые вершили суровое правосудие. Жизнь была тяжелой во всех отношениях: это был не богатый ландшафт оседлой Англии, а высокогорная Шотландия, место, где люди с трудом сводили концы с концами и чаще всего ложились спать голодными. Это было место сильных религиозных взглядов. Шотландская Реформация несколько запоздала, но была пылкой и принесла с собой приверженность к созданию школ в каждом приходе. То, что позже стало рассматриваться как сильное шотландское пристрастие к образованию, имело свои корни в конце шестнадцатого и начале семнадцатого веков. Книги были инструментами истины. Книги были средством, с помощью которого бедные могли освободиться от того, что Оден однажды описал, как «страдание, к которому они вполне привыкли». Это отношение к книгам упорно сохранялось в Шотландии, отражая, возможно, ирландское отношение к музыке: обе являются утешением, которое по-своему, всегда будут помогать человеку. Моему выступлению предшествовал прием. Он проходил снаружи переоборудованной древней церкви, которую библиотека использовала для своих собраний. Было установлено несколько открытых палаток, в которых готовились напитки и закуски, и люди толпились, болтая в мягком вечернем солнечном свете. В такой стране, как Шотландия, где сырая атлантическая погода стоит над землей, не обращая внимания на сезон, солнечный вечер все еще поднимает настроение. Это просветление было очень заметно в атмосфере собрания: казалось, что все присутствующие были старыми друзьями, воспользовавшимися случаем пообщаться друг с другом. Затем я испытал чувство необычайного спокойствия, чего-то, что, должно быть, было радостью. Оно было мимолетным, длилось всего минуту или две, но было безошибочным. У всех нас бывают такие моменты в жизни, и неизвестно, когда они произойдут. На короткое время мы каким-то образом переносимся в другую форму сознания, пока это не подходит к концу: мы отвлекаемся; кто-то что-то говорит, посетитель подходит к двери (как это случилось с Кольриджем, когда «человек из Порлока» прервал написание его визионерской поэмы «Кубла Хан») – и прозрение испаряется. Но мы знаем, что на короткое время мы увидели в мире что-то, чего мы обычно не видим. Я внезапно понял, что люблю людей, находящихся в этом маленьком загоне. Я приехал из Эдинбурга, чувствуя, что вечер будет рутиной, и теперь я стоял на траве и осознавал, насколько недовольным, каким грубым было это отношение к ним «Летняя ночь», – сказал я себе. Оден написал «Летнюю ночь» в 1933 году, и она была опубликована в журнале «Слушатель BBC» в следующем году. Это был важный этап его развития как поэта и как человека. В самом начале 1930-х годов Оден заигрывал с марксизмом, хотя и не вступил в Коммунистическую партию. Привлекательность, которую коммунизм оказывал на него, возможно, заключалась не только в его заботе об угнетенных, но и в том, что учение сие предоставляло укрытие – решение проблем мира и, возможно, собственных проблем. Рассказ Артура Кестлера о его собственном вступлении в партию поучителен: он принял участие в игре в покер, в которой он крупно проиграл, а затем ушел в запой. Погода изменилась, и он обнаружил, что двигатель его недавно отремонтированной машины был уничтожен замерзшей водой в радиаторе. Затем он оказался в постели женщины, которая ему не очень нравилась. В таких обстоятельствах вина в сочетании с чувством отсутствия счастья сделали необходимыми радикальные действия, и это проявилось в форме вступления в Коммунистическую партию. Оден не нашел такого решения. Членство в коммунистической партии, как он уже понял, было просто не аутентичным для него, и хотя в первые годы того десятилетия у него были политические стихи, к тому времени, когда он написал «Летнюю ночь», он вступил на гораздо более личный, менее политически ангажированный курс. Теперь акцент смещается на лирику, и с 1933 года он пишет серию сонетов, посвященных обширным идеям и темам – пейзажу, истории и любви. Из политически ангажированного молодого поэта, которого уважали за политическое лидерство в кругу радикальных деятелей, начинает вырисовываться поэт, чье творчество будет привлекать более широкую аудиторию. Он написал это стихотворение, когда преподавал в школе Даунс в Малверн-Хиллз. Это была школа-интернат, и для некоторых мальчиков было обычным делом выносить свои кровати в сад в теплую погоду и спать под звездами. Спать на улице в Англии означает намокнуть, но если шел дождь, над кроватями натягивали брезент для укрытия. Оден решил последовать примеру, вынеся свою кровать наружу и используя большой зонт, чтобы укрыться, если погода станет сырой. Иногда это убежище делили гуси, что дает нам прекрасную картинунеспешной фигуры поэта, лежащего снаружи с сбившимися в кучу гусями для компании. Это, пожалуй, была наименьшая из его странностей: он был непредсказуемым учителем, позволяя урокам идти во всяких неожиданных направлениях, и наслаждался преподаванием непонятных, а иногда и совершенно странных предметов. Но кому из нас не встречались подобные учителя? Это учителя, которые вдохновили на преданность, Джин Броди в романе Мюриэль Спарк «Расцвет мисс Джин Броди» или Джона Китинга в «Обществе мертвых поэтов» Тома Шульмана. Именно во время преподавания в этой школе Оден пережил видение, которое лежит в основе «Летней ночи». Позже он написал об этом такими словами: «Однажды прекрасным летним вечером в июне 1933 года я сидел на лужайке после ужина с тремя коллегами, двумя женщинами и одним мужчиной. Мы нравились друг другу вполне, но определённо не были близкими друзьями, и никакого сексуального интереса друг к другу не испытывали. Как ни странно, ничего горячительного мы не пили. Просто болтали о всяком обычном, когда совершенно неожиданно что-то случилось. Я почувствовал, что мной овладела некая сила, которой я хоть и покорился, но которая определенно была непреодолима и не исходила от меня самого. Первый раз в жизни я точно знал – и спасибо этой силе за происшедшее – что означает любить ближнего, как самого себя». Вместе с этим чувством пришло осознание случаев, когда он был злобным, снобом и эгоистом, но он также понимал, что пока сохранялось это состояние ума, он не мог причинить вред другому. «Память о пережитом опыте – писал он, – не помогла мне избежать использования других в моих целях, вульгарно и часто, но стало значительно труднее обманывать себя, оправдывая свои дела». Стихотворение представляет собой видение агапе, бескорыстной любви к другим, которая играла столь важную роль в традиционном христианском учении. Греческое слово также иногда переводится как милосердие, его суть заключается в готовности пожертвовать собственными интересами ради других. Агапе призывает нас любить и ценить других не по какой-либо причине личной выгоды для себя, а просто потому, что они – наши собратья. Нигде в стихотворении Оден не использует само это слово, но мы знаем, что это его тема, не только из его последующего объяснения предыстории стихотворения, но и из ссылок в различны местах стихотворения. В третьей строфе, после того как поэт описал сцену и рассказал о своей удаче быть там, где он находится («Там где сексуальная атмосфера лета/ Время купания и голых рук/ Досужие поездки по земле фермеров – / Там хорошо пришельцу) он говорит о том, что они сидят в кругу коллег. Джон Фуллер обратил внимание на значение этого: раннее христианское призывание духа агапе включало сидение в кругу – так же, как Оден и его коллеги сидят здесь. Вечера, замечает Оден, «зачарованные» – именно из-за эффекта агапе, можно заключить, и луна смотрит на нас всех: «Теперь север и юг и восток, и запад/Те, кого я люблю, ложатся спать. Опять же, это чувство благосклонности, любви всеобъемлюще: все должны спать, и делать это с нашим благословением из-за нашей любви ко всем другим. Мы люди и уязвимы, какова бы ни была наша индивидуальная ситуация:
Луна смотрит на них всех
Целителей и блестящих говорунов
Чудаков и молчаливых туристов
Низкорослых и высоких.
Бескорыстная любовь к человечеству – это одно; эротическая любовь к другому – это совсем другое. И все же они идут рука об руку, как указывал Оден в «Предисловиях и Послесловиях», где он утверждал, что влюбленность в одного человека – в общепринятом смысле – приносит чувство доброжелательности к другим. Это не покажется большинству из нас новым или сомнительным высказыванием: почти каждый, кто был влюблен, наверняка вспомнит чувство благосклонности, сопровождающее это особое эмоциональное состояние. Кто будет огрызаться на другого сразу после получения любовного письма или даже признания в любви по электронной почте? Кто будет груб с другими, греясь в теплом сиянии найденного идеального партнера? Именно во время преподавания в Школе Даунса Оден влюбился. Это произошло в то же время, когда он обнаружил, что чувство политической миссии не даст ему адекватного содержания для его работы. Теперь была любовь, и она, казалось, заполнила этот пробел. Оден не скрывал своей гомосексуальности, даже когда, как это было в течение большей части его жизни, открытое выражение гомосексуальных чувств было незаконным. Он свободно говорил об этом с друзьями, которых он полагал терпимыми, и в самих стихах есть завуалированные намеки, а также довольно конкретные отсылки к его гомосексуальности. Эта конкретная любовная связь привела к одному из самых красивых любовных стихотворений на английском языке, «Колыбельная», написанном в 1937 году. В нем есть печальная красота, требующая серьезных размышлений – и нежность, что трогательно неподдельно. Вот подстрочник без рифм оригинала:
Положи спящую головку, моя любовь,
Человеческую голову на мою неверующую руку;
Время и лихорадки сжигают
Индивидуальную красоту
Задумчивых детей, и могила
Доказывает эфемерность ребенка:
Но в моих объятиях до рассвета
Пусть живое существо лежит,
Смертное, виновное, но для меня
Совершенно прекрасное.
Душа и тело не имеют границ:
Влюбленным, когда они лежат на
Ее терпимом зачарованном склоне
В их обычном обмороке,
Могила суть видение, которое посылает Венера
Сверхъестественного сочувствия,
Всеобщей любви и надежды;
В то время как абстрактное прозрение пробуждается
Среди ледников и скал
Плотский экстаз отшельника.
Уверенность, верность
Проходят с ударом полуночи
Как вибрации колокола
И модные безумцы поднимают
Педантичный скучный крик:
Каждый грош цены,
Все ужасные карты предсказывают,
Будет выплачен, но с этой ночи
Ни шепот, ни мысль,
Ни поцелуй, ни взгляд не будут потеряны.
Красота, полночь, видение умирает:
Пусть ветры рассвета, которые дуют
Нежно вокруг твоей мечтательной головки
В такой день желанного зрелища
Взгляд и стучащее сердце могут благословить,
Найди наш смертный мир достаточным;
Полдни сухости находят тебя накормленным
Нечаянными силами,
Ночь оскорбления пусть пройдет
Под наблюдением каждой человеческой любви.
Это стихотворение сильно контрастирует с празднованием агапэ в «Летней ночи». Эрос и его видение находятся в центре этого глубоко трогательного произведения; это физическая любовь, сопровождаемая всеми противоречивыми эмоциями, которым плоть может подвергнуть нас. Это похоть, но это похоть самая поэтической и нежной природы. Стихотворение можно прочитать как адресованное любому влюбленному, и в нем нет ничего, что открывало бы обстоятельства его вдохновения. Поэтому оно выходит за рамки пола – это ни стихотворение гомосексуалиста, ни гетеросексуальное стихотворение – и может быть оценено любым. Видение Эроса, о котором оно говорит, будет мгновенно узнаваемо, поскольку то, что делает здесь Оден – это именно то, что он делает в большинстве своих стихов: он облекает в слова универсальный человеческий опыт, тот, что мы все пережили, но, возможно, никогда не смогли бы сформулировать сами. Или если бы мы попытались сформулировать это, оно никогда не привело к подобному эффекту; никогда бы не показалось таким точным, таким верным. «Положи спящую головку», – начинается стихотворение – «Человеческую на мою неверующую руку». Выбор слов «человеческий» и «неверующий» показывает нам, что это значит, и слова являются примерами способности Одена использовать одно или два слова, чтобы изобразить всю глубину смысла. Он желает, чтобы его возлюбленный, живое существо, лежал в его объятиях до рассвета, «Смертное, виновное (существо), но для меня / Совершенно прекрасное». Опять же, несколько хорошо подобранных слов описывают моральный ландшафт: красота имеет значение, когда дело касается Эроса, и красота может одолеть моральные угрызения совести. Конечно, будет цена, и она будет взыскана, но с этой ночи, он надеется, «ни шепота, ни мысли / Ни поцелуя, ни взгляда не потеряются». И в заключительной строфе поэт выражает пожелания своему возлюбленному в выражениях, которые поразительно прекрасны:
Красота, полночь, видение умирает:
Пусть ветры рассвета, которые дуют
Нежно вокруг твоей мечтательной головки
В такой день желанного зрелища
Взгляд и стучащее сердце могут благословить,
Любовь щедра, говорит нам Оден, – даже сексуальная любовь. Эрос и агапе – это разное, но Венера позволяет нам чувствовать то, что он описывает как «сверхъестественное сочувствие». Она также дает нам силу увидеть всеобщую любовь и надежду – не прозрения, которые можно было бы всегда связать с обычным человеческим поиском сексуального удовлетворения, но нечто большее если вглядеться. Обыденные физические действия приема пищи, сна, умывания, занятий любовью могут стать чем-то, посредством чего мы утверждаем ценность того, что мы узнаем о себе в мире. В этом отношении красота имеет значение, поскольку то, что касается Эроса, позволяет нам испытывать чувство радости и благодарности, даже при выполнении простых действий, во многом так же, как восприятие возвышенной музыки или созерцание великой картины может наполнить нас и вдохновить каким-то образом стать лучше, чем мы есть сейчас.
Видение Агапе
Это был летний вечер в июне, и я направлялся на выступление в Пертшир, в части Шотландии, которую я всегда любил за красоту ее холмов и долин. Самый длинный день предполагался через неделю или около того, что означало, что на этой широте в полночь едва ли будет темно. И в тот вечер свет был мягким; не утомляющий свет жаркого дня, а тот голубоватый вечерний свет, при котором температура никогда не достигала той точки, когда можно снять куртку и засучить рукава. Приглашение было нерассмотренным больше года, так как было трудно найти дату, которая подходила бы и мне, и организаторам мероприятия. Теперь наши графики совпали, и вскоре мне предстояло выступить на собрании Друзей Библиотеки Инперпеффреа, одной из старейших библиотек в Шотландии, основанной в семнадцатом веке местным землевладельцем с интеллектуальными запросами. Библиотека находилась в конце римской дороги, окруженной полями, на которых пшеница и ячмень еще не созрели – пышные зеленые загоны, полускрытые непослушными живыми изгородями. Буйная крапива, кусты терновника и рябины, широколистный щавель росли вдоль обочины дороги, а мы направлялись к старому зданию школы и древнему кладбища с выветренными серыми камнями. Появились организаторы и представились, и меня отвели осмотреть библиотеку до того, как прибыли гости. Вера в слово может принимать качества религиозной веры. В то время, когда лорд Драммонд построил это место для размещения своей драгоценной коллекции книг, Шотландия была подвержена вспышкам беззакония и ожесточенной местной вражде. Жизни многих проходили под пятой могущественных местных клановых вождей, которые вершили суровое правосудие. Жизнь была тяжелой во всех отношениях: это был не богатый ландшафт оседлой Англии, а высокогорная Шотландия, место, где люди с трудом сводили концы с концами и чаще всего ложились спать голодными. Это было место сильных религиозных взглядов. Шотландская Реформация несколько запоздала, но была пылкой и принесла с собой приверженность к созданию школ в каждом приходе. То, что позже стало рассматриваться как сильное шотландское пристрастие к образованию, имело свои корни в конце шестнадцатого и начале семнадцатого веков. Книги были инструментами истины. Книги были средством, с помощью которого бедные могли освободиться от того, что Оден однажды описал, как «страдание, к которому они вполне привыкли». Это отношение к книгам упорно сохранялось в Шотландии, отражая, возможно, ирландское отношение к музыке: обе являются утешением, которое по-своему, всегда будут помогать человеку. Моему выступлению предшествовал прием. Он проходил снаружи переоборудованной древней церкви, которую библиотека использовала для своих собраний. Было установлено несколько открытых палаток, в которых готовились напитки и закуски, и люди толпились, болтая в мягком вечернем солнечном свете. В такой стране, как Шотландия, где сырая атлантическая погода стоит над землей, не обращая внимания на сезон, солнечный вечер все еще поднимает настроение. Это просветление было очень заметно в атмосфере собрания: казалось, что все присутствующие были старыми друзьями, воспользовавшимися случаем пообщаться друг с другом. Затем я испытал чувство необычайного спокойствия, чего-то, что, должно быть, было радостью. Оно было мимолетным, длилось всего минуту или две, но было безошибочным. У всех нас бывают такие моменты в жизни, и неизвестно, когда они произойдут. На короткое время мы каким-то образом переносимся в другую форму сознания, пока это не подходит к концу: мы отвлекаемся; кто-то что-то говорит, посетитель подходит к двери (как это случилось с Кольриджем, когда «человек из Порлока» прервал написание его визионерской поэмы «Кубла Хан») – и прозрение испаряется. Но мы знаем, что на короткое время мы увидели в мире что-то, чего мы обычно не видим. Я внезапно понял, что люблю людей, находящихся в этом маленьком загоне. Я приехал из Эдинбурга, чувствуя, что вечер будет рутиной, и теперь я стоял на траве и осознавал, насколько недовольным, каким грубым было это отношение к ним «Летняя ночь», – сказал я себе. Оден написал «Летнюю ночь» в 1933 году, и она была опубликована в журнале «Слушатель BBC» в следующем году. Это был важный этап его развития как поэта и как человека. В самом начале 1930-х годов Оден заигрывал с марксизмом, хотя и не вступил в Коммунистическую партию. Привлекательность, которую коммунизм оказывал на него, возможно, заключалась не только в его заботе об угнетенных, но и в том, что учение сие предоставляло укрытие – решение проблем мира и, возможно, собственных проблем. Рассказ Артура Кестлера о его собственном вступлении в партию поучителен: он принял участие в игре в покер, в которой он крупно проиграл, а затем ушел в запой. Погода изменилась, и он обнаружил, что двигатель его недавно отремонтированной машины был уничтожен замерзшей водой в радиаторе. Затем он оказался в постели женщины, которая ему не очень нравилась. В таких обстоятельствах вина в сочетании с чувством отсутствия счастья сделали необходимыми радикальные действия, и это проявилось в форме вступления в Коммунистическую партию. Оден не нашел такого решения. Членство в коммунистической партии, как он уже понял, было просто не аутентичным для него, и хотя в первые годы того десятилетия у него были политические стихи, к тому времени, когда он написал «Летнюю ночь», он вступил на гораздо более личный, менее политически ангажированный курс. Теперь акцент смещается на лирику, и с 1933 года он пишет серию сонетов, посвященных обширным идеям и темам – пейзажу, истории и любви. Из политически ангажированного молодого поэта, которого уважали за политическое лидерство в кругу радикальных деятелей, начинает вырисовываться поэт, чье творчество будет привлекать более широкую аудиторию. Он написал это стихотворение, когда преподавал в школе Даунс в Малверн-Хиллз. Это была школа-интернат, и для некоторых мальчиков было обычным делом выносить свои кровати в сад в теплую погоду и спать под звездами. Спать на улице в Англии означает намокнуть, но если шел дождь, над кроватями натягивали брезент для укрытия. Оден решил последовать примеру, вынеся свою кровать наружу и используя большой зонт, чтобы укрыться, если погода станет сырой. Иногда это убежище делили гуси, что дает нам прекрасную картинунеспешной фигуры поэта, лежащего снаружи с сбившимися в кучу гусями для компании. Это, пожалуй, была наименьшая из его странностей: он был непредсказуемым учителем, позволяя урокам идти во всяких неожиданных направлениях, и наслаждался преподаванием непонятных, а иногда и совершенно странных предметов. Но кому из нас не встречались подобные учителя? Это учителя, которые вдохновили на преданность, Джин Броди в романе Мюриэль Спарк «Расцвет мисс Джин Броди» или Джона Китинга в «Обществе мертвых поэтов» Тома Шульмана. Именно во время преподавания в этой школе Оден пережил видение, которое лежит в основе «Летней ночи». Позже он написал об этом такими словами: «Однажды прекрасным летним вечером в июне 1933 года я сидел на лужайке после ужина с тремя коллегами, двумя женщинами и одним мужчиной. Мы нравились друг другу вполне, но определённо не были близкими друзьями, и никакого сексуального интереса друг к другу не испытывали. Как ни странно, ничего горячительного мы не пили. Просто болтали о всяком обычном, когда совершенно неожиданно что-то случилось. Я почувствовал, что мной овладела некая сила, которой я хоть и покорился, но которая определенно была непреодолима и не исходила от меня самого. Первый раз в жизни я точно знал – и спасибо этой силе за происшедшее – что означает любить ближнего, как самого себя». Вместе с этим чувством пришло осознание случаев, когда он был злобным, снобом и эгоистом, но он также понимал, что пока сохранялось это состояние ума, он не мог причинить вред другому. «Память о пережитом опыте – писал он, – не помогла мне избежать использования других в моих целях, вульгарно и часто, но стало значительно труднее обманывать себя, оправдывая свои дела». Стихотворение представляет собой видение агапе, бескорыстной любви к другим, которая играла столь важную роль в традиционном христианском учении. Греческое слово также иногда переводится как милосердие, его суть заключается в готовности пожертвовать собственными интересами ради других. Агапе призывает нас любить и ценить других не по какой-либо причине личной выгоды для себя, а просто потому, что они – наши собратья. Нигде в стихотворении Оден не использует само это слово, но мы знаем, что это его тема, не только из его последующего объяснения предыстории стихотворения, но и из ссылок в различны местах стихотворения. В третьей строфе, после того как поэт описал сцену и рассказал о своей удаче быть там, где он находится («Там где сексуальная атмосфера лета/ Время купания и голых рук/ Досужие поездки по земле фермеров – / Там хорошо пришельцу) он говорит о том, что они сидят в кругу коллег. Джон Фуллер обратил внимание на значение этого: раннее христианское призывание духа агапе включало сидение в кругу – так же, как Оден и его коллеги сидят здесь. Вечера, замечает Оден, «зачарованные» – именно из-за эффекта агапе, можно заключить, и луна смотрит на нас всех: «Теперь север и юг и восток, и запад/Те, кого я люблю, ложатся спать. Опять же, это чувство благосклонности, любви всеобъемлюще: все должны спать, и делать это с нашим благословением из-за нашей любви ко всем другим. Мы люди и уязвимы, какова бы ни была наша индивидуальная ситуация:
Луна смотрит на них всех
Целителей и блестящих говорунов
Чудаков и молчаливых туристов
Низкорослых и высоких.
Бескорыстная любовь к человечеству – это одно; эротическая любовь к другому – это совсем другое. И все же они идут рука об руку, как указывал Оден в «Предисловиях и Послесловиях», где он утверждал, что влюбленность в одного человека – в общепринятом смысле – приносит чувство доброжелательности к другим. Это не покажется большинству из нас новым или сомнительным высказыванием: почти каждый, кто был влюблен, наверняка вспомнит чувство благосклонности, сопровождающее это особое эмоциональное состояние. Кто будет огрызаться на другого сразу после получения любовного письма или даже признания в любви по электронной почте? Кто будет груб с другими, греясь в теплом сиянии найденного идеального партнера? Именно во время преподавания в Школе Даунса Оден влюбился. Это произошло в то же время, когда он обнаружил, что чувство политической миссии не даст ему адекватного содержания для его работы. Теперь была любовь, и она, казалось, заполнила этот пробел. Оден не скрывал своей гомосексуальности, даже когда, как это было в течение большей части его жизни, открытое выражение гомосексуальных чувств было незаконным. Он свободно говорил об этом с друзьями, которых он полагал терпимыми, и в самих стихах есть завуалированные намеки, а также довольно конкретные отсылки к его гомосексуальности. Эта конкретная любовная связь привела к одному из самых красивых любовных стихотворений на английском языке, «Колыбельная», написанном в 1937 году. В нем есть печальная красота, требующая серьезных размышлений – и нежность, что трогательно неподдельно. Вот подстрочник без рифм оригинала:
Положи спящую головку, моя любовь,
Человеческую голову на мою неверующую руку;
Время и лихорадки сжигают
Индивидуальную красоту
Задумчивых детей, и могила
Доказывает эфемерность ребенка:
Но в моих объятиях до рассвета
Пусть живое существо лежит,
Смертное, виновное, но для меня
Совершенно прекрасное.
Душа и тело не имеют границ:
Влюбленным, когда они лежат на
Ее терпимом зачарованном склоне
В их обычном обмороке,
Могила суть видение, которое посылает Венера
Сверхъестественного сочувствия,
Всеобщей любви и надежды;
В то время как абстрактное прозрение пробуждается
Среди ледников и скал
Плотский экстаз отшельника.
Уверенность, верность
Проходят с ударом полуночи
Как вибрации колокола
И модные безумцы поднимают
Педантичный скучный крик:
Каждый грош цены,
Все ужасные карты предсказывают,
Будет выплачен, но с этой ночи
Ни шепот, ни мысль,
Ни поцелуй, ни взгляд не будут потеряны.
Красота, полночь, видение умирает:
Пусть ветры рассвета, которые дуют
Нежно вокруг твоей мечтательной головки
В такой день желанного зрелища
Взгляд и стучащее сердце могут благословить,
Найди наш смертный мир достаточным;
Полдни сухости находят тебя накормленным
Нечаянными силами,
Ночь оскорбления пусть пройдет
Под наблюдением каждой человеческой любви.
Это стихотворение сильно контрастирует с празднованием агапэ в «Летней ночи». Эрос и его видение находятся в центре этого глубоко трогательного произведения; это физическая любовь, сопровождаемая всеми противоречивыми эмоциями, которым плоть может подвергнуть нас. Это похоть, но это похоть самая поэтической и нежной природы. Стихотворение можно прочитать как адресованное любому влюбленному, и в нем нет ничего, что открывало бы обстоятельства его вдохновения. Поэтому оно выходит за рамки пола – это ни стихотворение гомосексуалиста, ни гетеросексуальное стихотворение – и может быть оценено любым. Видение Эроса, о котором оно говорит, будет мгновенно узнаваемо, поскольку то, что делает здесь Оден – это именно то, что он делает в большинстве своих стихов: он облекает в слова универсальный человеческий опыт, тот, что мы все пережили, но, возможно, никогда не смогли бы сформулировать сами. Или если бы мы попытались сформулировать это, оно никогда не привело к подобному эффекту; никогда бы не показалось таким точным, таким верным. «Положи спящую головку», – начинается стихотворение – «Человеческую на мою неверующую руку». Выбор слов «человеческий» и «неверующий» показывает нам, что это значит, и слова являются примерами способности Одена использовать одно или два слова, чтобы изобразить всю глубину смысла. Он желает, чтобы его возлюбленный, живое существо, лежал в его объятиях до рассвета, «Смертное, виновное (существо), но для меня / Совершенно прекрасное». Опять же, несколько хорошо подобранных слов описывают моральный ландшафт: красота имеет значение, когда дело касается Эроса, и красота может одолеть моральные угрызения совести. Конечно, будет цена, и она будет взыскана, но с этой ночи, он надеется, «ни шепота, ни мысли / Ни поцелуя, ни взгляда не потеряются». И в заключительной строфе поэт выражает пожелания своему возлюбленному в выражениях, которые поразительно прекрасны:
Красота, полночь, видение умирает:
Пусть ветры рассвета, которые дуют
Нежно вокруг твоей мечтательной головки
В такой день желанного зрелища
Взгляд и стучащее сердце могут благословить,
Любовь щедра, говорит нам Оден, – даже сексуальная любовь. Эрос и агапе – это разное, но Венера позволяет нам чувствовать то, что он описывает как «сверхъестественное сочувствие». Она также дает нам силу увидеть всеобщую любовь и надежду – не прозрения, которые можно было бы всегда связать с обычным человеческим поиском сексуального удовлетворения, но нечто большее если вглядеться. Обыденные физические действия приема пищи, сна, умывания, занятий любовью могут стать чем-то, посредством чего мы утверждаем ценность того, что мы узнаем о себе в мире. В этом отношении красота имеет значение, поскольку то, что касается Эроса, позволяет нам испытывать чувство радости и благодарности, даже при выполнении простых действий, во многом так же, как восприятие возвышенной музыки или созерцание великой картины может наполнить нас и вдохновить каким-то образом стать лучше, чем мы есть сейчас.
