Л. Глюк Послесловие

Перечитывая только что написанное, я теперь полагаю,
что остановилась опрометчиво, и эта моя история вроде бы
чуть искажена, окончившись, как она окончилась, не резко
но скорее, как некая искусственная дымка, вроде тех,
Какие распыляют на сцене, чтобы поменять громоздкие декорации.

Почему я остановилась? Какой-то инстинкт
разглядел форму, художник во мне
вмешался остановить дело, как это случилось?

Форма. Или судьба, как говорят поэты, немногие,
которых я постигала интуитивно часами —

я сама так думала однажды.
и все ж, мне не нравится это слово,
оно кажется мне костылем, этапом,
отрочеством разума, возможно —

И сейчас я пользуюсь этим словом
Часто, чтобы выразить мои незадачи.
Судьба, рок, чьи умыслы и предостережения
теперь кажутся простыми
частными симметриями, метонимическими
погремушками в огромном смятении  —

Хаос увидела я.
Кисть застыла — я не смогла его написать.

Мрак, молчание: такое это было чувство.

Как мы называли это тогда?
«Кризис воображения» соответственно, я полагаю,
дереву, с которым столкнулись мои родители.

Но когда они были принуждены
натыкаться на преграду,
я отступала или убегала —

Дымка опускалась на сцену (моя жизнь).
Персонажи входили и уходили, костюмы менялись,
моя кисть колебалась
вдали от холста
колебалась, как дворник на ветровом стекле.

Определенно, это была пустыня, темная ночь.
(В реальности, людная улица в Лондоне,
туристы размахивали цветными картами.)

Человек говорит слово: «Я».
Из этого потока
выходят великие формы —

я глубоко вдыхаю. И до меня доходит,
что человек, нарисовавший этот вздох
не персонаж моей истории, его детская рука
уверено орудует мелком  —

Была ли я этим человеком? Ребёнком, но также
исследователем, пред кем очищается путь, перед кем
расступаются растения, —

А позади, больше не скрытое взгляду, это восторженное
Одиночество, возможно испытанное Кантом
На пути к мостам —
(Мы делим с ним день рождения.)

Снаружи праздничные улицы
Были увешаны в позднем январе использованными Рождественскими лампочками.
Какая-то женщина опиралась на плечо возлюбленного,
напевая Жака Бреля тоненьким сопрано, —

Браво! Дверь захлопнута.
Теперь ничто не войдёт, ничто не выйдет —

Я  не двигалась. Я чувствовала, как пустыня
простирается впереди, простирается (теперь кажется)
во все стороны, изменяясь, пока я говорю,

так что я всё время
лицом к лицу с пустотой, этой
падчерицей прекрасного,

которая, в свою очередь,
была и моей темой, и моим посредником.

Что бы сказало мое второе Я, если бы мои мысли
дошли до него?

Возможно,  в моём случае
Я бы услышала, что нет никаких преград (спора ради)
за которыми я могла бы
обратиться к религии, кладбищу, где
вопросы веры получают ответ.
Дымка рассеялась. Пустые холсты
поставили лицом к стене.

Котёнок умер (как в песне поётся).

Восстану ли я из мертвых, спрашивает дух.
И солнце отвечает да.
И пустыня отвечает
твой голос — песок на ветру.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poetrymagazine/poems/55238/afterword-56d23699928fe