У. Брайант Вид с берегов Гудзона

Прохладны тени и роса
С утра еще два - три часа.
Меж бдящих русло темных скал
Гудзон сиянье разбросал,
На глади рябь – капель с кустов
Его промозглых берегов;
Над тишью вод со всех сторон,
Колоколов субботних звон.

Всё, кроме уголка в краю
В деревьях, где я там стою,
Всё, исключив холмы и лес,
Висит здесь копией небес,
С голубизной их пустоты
Где облака, как гор гряды;
Из мира зелени смотреть
Приятно мне в пустую твердь.

Прелестней прелести они,
Здесь на земле, чьи кратки дни.
И роза, смертная весной,
Дороже копии резной.
Даже любовь, даже она,
Уже нежна и вновь сильна
При виде алчности могил,       
Но не спасет, не хватит сил.

Река! И даже в этот час
В тебе земное, как и в нас.
И все ж не вечно эта гладь
Так будет небо отражать.
И нам с тобой не зреть покой,
И вечер скроет нас с тобой,
И волны потекут вольней,
А я найду толпу людей.

Оригинал:


http://maxima-library.org/year/b/379982?format=read

Очерки русской культуры Том 2, глава 8 Литания Джону Донну

  Недавно литературная общественность отметила 80 - летие замечательного поэта А. Величанского, поэта незаслуженно забытого, но, надо надеяться, и «его стихам, как драгоценным винам придет черед». Поэт входил или был близок группе СМОГ, чье название расшифровывают по-разному: «Смелость, Мысль, Образ, Глубина», «Сила Мыслей Оргия Гипербол» и — чаще — «Самое Молодое Общество Гениев» (Л. Губанов) но гениев оттуда не вышло, увы, хотя несколько сильных поэтов тем действительно были  - упомянутый Губанов,  Кублановский,  Кривулин …и, собственно,  юбиляр. По этому поводу появились две статьи, первая - О. Седаковой, поэта если не гениального, то довольно близкого к этому определению  ( https://thelib.ru/books/aleksandr_velichanskiy/mgnoveniya_oka-read.html?fbclid=IwAR3plOoAw-_EqzAZww8I5FKp17GeeDL-GppFZyj3SMlqkOkWGr0vb9ZzdKQ) и
публикация  Марии Говтвань ( https://www.rsl.ru/ru/all-news/alexandre-velichansky-80?fbclid=IwAR0VrOpyL4KLYz9QKdQp-QmrYw9EAinXEC1LZ-VQISMGNQMP919yHOBQKLU).

Нас, естественно, заинтересовали там такие высказывания:

«Нужно было бы сказать о том, что было насущным для него: об Эмили Дикинсон – ангеле его поэзии, о народных балладах, грузинских и британских, о его библейских и мифологических темах, об Элладе его детства, эгейской Одиссеевой воде.»

и

«Александр Леонидович был прекрасным переводчиком. Он переводил Шекспира, английских поэтов Джона Донна и Джорджа Герберта, греческого поэта Константиноса Кавафиса, грузинские баллады Нико Самадашвили и Галактиона Табидзе, над переводами классика американской поэзии Эмили Дикинсон работал всю жизнь. Иосиф Бродский высоко ценил английские переводы Величанского. «Первое его дело — писать стихи, — говорил он. — Но второе дело — он обязан для русской литературы перевести Эмили Дикинсон».

  Мы уже выяснили, что великий поэт И. Бродский, как переводчик явно не состоялся           (исключая авто- переводы из Кавафиса в содружестве с Г. Шмаковым,  последние качественней Кавафиса в переводах Величанского), в рассуждении что оригинальные поэты за редчайшим исключением переводчики плохие или, вернее, не писать самому стихи для переводчика условие необходимое, но недостаточное . Но и заметили, что переводы Величанского из Дикинсон крайне плохи и по форме, и по содержанию. Вот цитата из замет:

«Метафорическая символика Дикинсон исчезла и получилась банальщина или невнятица, но жалостливая, как прошлогодний снег, недостойная ни великого Поэта, ни прекрасного поэта Величанского.» https://alsit25.livejournal.com/78769.html

   Однако, как оказалось, он переводил еще и Донна, а Донна на русский достойно перевести не удалось еще никому, возможно потому что в русской поэзии единственным последовательным представителем «метафизической школы» Донна был только один     И. Бродский, хотя, как замечает М. Крепс, элементы этой техники можно найти у многих, начиная с А. Кантемира.
    Нам удалось найти в сети один из переводов пера Величанского из Донна, а именно «Литанию», что позволяет и нам сделать суждение о качестве его переводной поэзии и в этом случае. И усомниться в оценке таланта Величанского Бродским. Перевод здесь, там же приведен оригинал: http://81.176.66.163/INOOLD/DONN/donne2_1.txt

      Тут надо заметить, что «Литания» была написана лет за десять до «Благочестивых сонетов», во время, когда Донн обращается к Протестантской ветви, Англиканской Церкви.  И если по поводу «Литании» он замечает в письме к сэру Генри Гудайеру, что       «вряд ли обе конфессии могут обвинить меня в мерзостном богохульстве», или другими словам Донн еще ищет компромисс меж конфессиями, то в «Сонетах»,  скорее всего,  одна из конфессий право на это имела. Ибо буде «Сонеты» напечатаны сейчас на Фейсбуке, то автор их был бы забанен на всех аккаунтах, открытых Донном, в силу полного отсутствия политкорректности и оскорбления чувств верующих католиков.
    Интересно проследить есть ли повод забанить Величанского в соцсетях. Мерзостен ли он в достаточной степени или нашел переводческий компромисс и хоть как-то намекнул что перевел величайшего поэта. Но для этого надо прочесть самого Д. Донна. И конечно же читать его надо в сугубо теологическом контексте, как многих его современников от Марвела до Геррика, да и атеист язычник Шекспир тоже читается по большей части в том же контексте.

   Тут не место обсуждать структуру Литании, как таковой, отметим только, что начинается они традиционно с Invocation – обращения, вызывания духов Троицы, Отца, Сына и св. Духа.  Что же касается Донновской интерпретации, то она не слeдует образцам литаний католицизма и характерна неким анти-эстетизмом и свойственным Возрождению рационализмом, особенно в рассуждении понятия греха. Есть у него еще неявные нюансы стилистики, в наше время уже почти никому не понятные и несколько оскорбительные  для католиков. Но главное ведь передать мерзость этого великолепия.  И что же делает Величанский?  Обратимся к самому Донну.

                               I. The Father

                   Father of heaven, and him, by whom
                It, and us for it, and all else, for us
                   Thou mad'st, and govern'st ever, come
                And re-create me, now grown ruinous:
                        My heart is by dejection, clay,
                        And by self-murder, red.
                From this red earth, О Father, purge away
                All vicious tinctures, that new fashioned
                I may rise up from death, before I am dead.

По - русски прозой это воспроизводится так:

Отец небесный, и тот, кем  -
Это (создано), и нас для этого. И все остальное для нас.
Ты безумный и властный всегда, явись
И пересоздай меня, теперь все больше гибнувшего:
Сердце мое (или душа моя) из-за уныния прах,
И из-за самоубийства красно,
Из этой красной глины, о Отец, очисть
Все порочные примеси, чтоб преображённый
Я восстал из смерти, прежде чем умру.

    Сразу возникает вопрос, что это за «И» в первой строке, кто это?  Поскольку не Отец небесный, а кто-то еще. Почему-то подумалось о У. Блейке и его мерзостной теологии.  Вряд ли существует еще какая Литания, где Бога – Отца называют безумным, если здесь подразумевается Он, полновластный. Слово dejection помимо поэтического значения имеет и обсцентный синоним – испражнения.  Упоминание примесей отсылает к алхимии, которая часто появляется в метафорах у Донна, как элемент тогдашней культуры, но благочестивым занятие это не назовешь. Посему, видимо, пишется не совсем благочестивое сочинение, но по накалу лексики уже напоминающее мерзкие божественные «Благочестивые сонеты», да и по энергетике они схожи с Литанией. И, нaконец, что это за IT?  Которое может быть – он, она, мы, но и неодушевлённые предметы, т.е. ВСЕ, но еще не названное Создателем или им, ею, ими. Или другими словами, такое ощущение, что строфа разворачивается не в обычном трехмерном пространстве нашего мышления, а в большем количестве измерений.
Вот каким дайджестом это отображается в двумерной проекции перевода.


I. Отец

                   Отец небесный, сотворивший их
                И нас для них, и прочий мир - для нас,
                   Приди, владыка из владык,
                И воссоздай все то, что было "аз":
                        Мой дух в сквернейшем из сердец
                        Самоубийством ал.
                Адамов бурый прах очисть, Отец,
                От тленных пятен - чистым, как кристалл,
                Чтоб я до смерти из нее восстал.

   Вот, кто эти «их»? И для кого мы? Ну зачем тут архаический «аз»? Что за корявая фраза «ал самоубийством»? При чем тут Адам? И почему прах у него бурый? Куда пропала часть сравнения с кристаллом? Из кого – «из нее», из праха что ли? Но прах мужского рода. Полная бессмыслица, ибо видно, что поэт задался целью сохранить ритмические характеристики стихотворения и рифмы, но совершенно не понимает или не хочет понимать смысла сказанного. Полуграмотная ахинея, а не стихи, если не считать последней строчки.

Но Донн продолжает:
                              II. The Son

                   О Son of God, who, seeing two things,
                Sin, and death crept in, which were never made,
                   By bearing one, tried'st with what stings
                The other could thine heritage invade;
                        О be thou nailed unto my heart,
                        And crucified again,
                Part not from it, though it from thee would part,
                But let it be by applying so thy pain,
                Drowned in thy blood, and in thy passion slain.

Или:

О сын Господень, кто зрит два явления
  Грех и смерть вкрадывающуюся, и что никогда не творилось,
Производящим на свет. Уставшим от всего, что жалит.
Другие могли захватить твое наследие.
     О будь прибит гвоздями к моему сердцу
     И распни снова
Не отказывайся, удаляясь, ибо ты тогда от себя удаляешься,
Пусть так случится, причинив так твою боль,
Утопив в твоей крови, и в страсти твоей убей.

   Обратим внимание на игру слов – два, один. Это все элементы Троицы, главной теме, по крайней мере, первых трех стихотворений «Литании», где по логике божественной арифметики один равно трем, и отметим ассоциации к «Блохе», где трое тоже были одним. И смерть блохи оказывалась тождественной смерти любовницы – удаляясь от меня, ты удаляешься от себя, - отождествление себя с Распятым.  Не пропустим и подсказку – кто там был иной в первой строфе и захвативший наследие.

Величанский переводит это так:


                                  II. Сын

                   О, Божий Сын, узревший их -
                И грех, и смерть, что в вечну жизнь вползла,
                   Отдавшись смерти, Ты постиг,
                Какими муками казнит нас ангел зла;
                        Пускай же снова пригвоздят
                        Тебя к душе моей -
                Не кинь ее, хоть будет рваться в ад,
                Дай приобщиться к Твоим мукам ей -
                Пусть канет в кровь и в смерть Твоих страстей.


   Поскольку в первом стишке Литании это несуразное «их» уже было, не следовало его совать сюда, ибо кто-то же может вспомнить, что было чуть выше, даже сам переводчик Литании.  А так получается и смех, и грех. Или смерть текста. Но тут выясняется еще одно недоразумение, а именно, переводчик полагает, что It, это «грех и смерть», хотя сам Донн, подсказывая, уточняет в части обращенной к Богу-Отцу «and all else», т.е. и все остальное в мире.  Да и при всем тождестве трех Ипостасей Триединого, все-так Сын ничего не творил, кроме учения своего и чудес, а Бог – Отец в любом случае еще и Творец, если не тот, другой, на кого намекает Донн. Дальше возникает вопрос -Кто собственно должен пригвоздить Его к душе поэта? А ведь тут идет глубок интимный разговор двух, которые Одно, без соглядатаев. Но выражение «Не кинь ее» уже ни в какие ворота, если вспомнить аналогичное «Не кинь ее на бабки» …  и это пишет поэт с уникальным слухом…такое    невозможно, даже если пишешь халтуру для заработка, а вроде поэт писал это по велению души, не приобщенной к западной культуре.

Мы переходим к Духу Святому:

                            III. The Holy Ghost

                   О Holy Ghost, whose temple I
                Am, but of mud walls, and condensed dust,
                   And being sacrilegiously
                Half wasted with youth's fires, of pride and lust,
                        Must with new storms be weatherbeat;
                        Double in my heart thy flame,
                Which let devout sad tears intend; and let
                (Though this glass lanthorn, flesh, do suffer maim)
                Fire, sacrifice, priest, altar be the same.

И по-русски IT читается так:

О, Дух Святой, я и сам Храм тожественный тебе,
Но со стенами из грязи и спрессованной пыли (праха),
И будучи святотатственно
Полу-погибшим в пламени молодости, в гордыне и похоти,
  И должен новыми бурями изничтожен;
  Удвой в моем сердце твое пламя,
Которое заставит собрать благочестивые печальные слезы и позволь
(Хотя этот стеклянный светильник, плоть увечная страдает)
Огню, жертве, жрецу, алтарю быть тождеством.

   Здесь типичная для Донна метафора на всю строфу, уподобление себя Храму, который здесь сам Св. Дух, со всеми его атрибутами, но и сквозная метафора Триединства, единства вообще, желание преображения «всего», что наполняет Храм, уподобиться божественным субстанциям. Включая часть его – светильник, который появился здесь для снижения и укора гордыне поэта, части, дерзко уподобившей себя целому.

III. Дух святой

                   О, Дух Святой, ведь храм Твой аз
                Есмь - хоть из стен, что грязь и низкий прах,
                   Почти исчез Ты, расточась
                На спесь, пыл, похоть во младых годах;
                        Недугом новым полнь мне грудь,
                        Удвой свой пламень в ней,
                Чтоб разгорался в скорби слез, и будь
                (Пусть плоти от сияния больней) -
                Будь - жертва, огнь, алтарь и иерей.

   В переводе слишком много лишних и неуклюжих слов, ну что это такое - «полнь»? или «похоть во младых годах», или «что» вместо, «который», поэт полагает, что архаика вывезет. Крайне неблагозвучная поэзия. Не то что в стихах у Величанского.

   Опустим четвертое стихотворение представляющее синтез первых трех ипостасей, и где Донн множит богохульные парадоксы, развивая свою поразительную теорию множеств, в которой число три уже равно бесконечности.  Перевод его столь же бессмысленный и уродливый текст, как и первые три, но что там с Девой Марией вне Троицы?

                             V. The Virgin Mary

                   For that fair blessed mother-maid,
                Whose flesh redeemed us; that she-cherubin,
                   Which unlocked Paradise, and made
                One claim for innocence, and disseized sin,
                        Whose womb was a strange heaven, for there
                        God clothed himself, and grew,
                Our zealous thanks we pour. As her deeds were
                Our helps, so are her prayers; nor can she sue
                In vain, who hath such titles unto you.

Тебе прекрасная благословенная мать – девица,
Чья плоть спасла нас, эта  она - херувим, ( те. Ангел бесполый)
    Открывшая Рай, и позволившая
Человеку (индивидуальности, личности – «одному» здесь) требовать право на невинность, и на грех незаконного вторжения в чужую собственность,
      Чье чрево было чуждыми нам небесами, ибо там в его оболочку
      Господь заключил себя и рос (там).
Мы проливаем страстную благодарность. Ее деяния
Нам в помощь, как и ее молитвы; никого она не осудит
Всуе, кто способен увенчать тебя такими титулами.

Парадоксы и здесь, но и некая эротика, как тут не вспомнить Дикинсон с ее нетрадиционными отношениями с Иисусом…

А чем полон стишок в переводе?

                               V. Святая Дева

                   Благословенна Дева-Мать,
                Чья плоть спасла нас; Дева-Херувим -
                  Врата отверзла в рай опять:
                С Ней первородный грех несовместим,
                        Чье чрево - небо дивное, зане
                        В нем воплотился Бог,
                О коем мы ревнуем. Что мы вне
               Ее деяний ли, Ее молитв-подмог?
                Ее величие - их верности залог.

    Единственная удачная находка здесь это «отверзла», ибо так говорят об Аде. Но идея несовместимости первородного греха с Девой уже несколько с ней и оригиналом не совместима, как и подделки под церковную архаику косноязычным языком греха словесного. И подмога не подмогнет этому прямоговорению, уничтожившему изыски виртуозной речи великого поэта, говоря языком современным, ибо Донн и сегодня современен как никогда.

   Вряд ли имеет смысл обсуждать весь длинный текст Донна, нам кажется ключ к его прочтению мы дали, а обсуждать его русское воплощение тем более, ибо это мертворожденное тело и воскресить его невозможно никакой редакцией. В которой собственные стихи Величанского не нуждаются в рассуждении их совершенства.