alsit25

Действие второе

(Гамлет, Розенкранц и Гильденстерн разговаривают, продолжение предыдущей сцены. Их разговор сначала непонятен. Первая непонятная реплика принадлежит Гамлету в конце короткого монолога его — (см. Шекспир, акт II, сцена II.)

ГАМЛЕТ: Черт возьми! В этом есть что-то сверхъестественное. Если б философия могла это разрешить…

(Фанфары из оркестра актеров.)

ГИЛ: Вот и актёры.
ГАМЛЕТ: Господа, добро пожаловать в Эльсинор. Давайте руки. (Берёт их за руки.) Приветствие требует манер и церемонии. Позвольте мне соблюсти это в наших облачениях, чтобы моя открытость к актёрам (которую, скажу, следует выказывать честно) не выглядела большим развлечением по сравнению с вами. Вы желанные гости. (Собирается уйти.) Но мой дядя-отец и тётя-мать заблуждаются.
ГИЛ: В чём, мой дорогой господин?
ГАМЛЕТ: Я безумствую только на ветер северо-северо-западный; когда ветер южный — я отличу сокола от цапли.

(Входит Полоний, Гильденстерн отворачивается.)

ПОЛОНИЙ: Рад вас видеть, господа.
ГАМЛЕТ: (Розенкранцу) Слушайте, Гильденстерн (неуверенно Гильденстерну) и вы тоже; у каждого в ухе слушатель. Тот большой младенец, которого вы видите, ещё не вылез из пелёнок… (Ведет Розенкранца вглубь сцены, беседуя.)
ПОЛОНИЙ: Милорд! У меня есть новости для вас.
ГАМЛЕТ: (отпуская Розенкранца и кривляя Полония) Милорд, у меня есть новости для вас… Когда Росций был актёром в Риме…

(Розенкранц выходит на авансцену чтобы присоединиться к Гильденстерну.)

ПОЛОНИЙ :(следуя за ГАМЛЕТОМ) Актёры прибыли, мой господин.
ГАМЛЕТ: Жужжание, жужжание.

(Гамлет и Полоний уходят. Розенкранц и Гильденстерн размышляют. Каждый не решается заговорить первым.)

ГИЛ: Хм?
РОЗ: Да?
ГИЛ: Что?
РОЗ: Я думал, ты…
ГИЛ: Нет.
РОЗ: Ах.
(Пауза.)
ГИЛ: Думаю, можно сказать, что мы чуть продвинулись.
РОЗ: Думаешь?
ГИЛ: Думаю, можно так сказать.
РОЗ: Я думаю, что он заставил нас выглядеть нелепо.
ГИЛ: Мы не раскрыли карты, конечно.
РОЗ :(с насмешкой) «Вопрос и ответ. Старые способы лучшие!» Он всех нас обставил.
ГИЛ: Он поймал нас врасплох один-два раза, может быть, но я думал, что мы кое-что получили взамен.
РОЗ: (возмущённо) Он нас убил.
ГИЛ: У него могло быть преимущество.
РОЗ: (оживлённо) Двадцать семь – три, и ты думаешь, у него могло быть преимущество?! Он нас убил.
ГИЛ: А как насчёт наших уверток?
РОЗ: О, наши увертки были прекрасны. «Вас вызвали?» — «Милорд, нас вызвали…» Я не знал, куда себя деть.
ГИЛ: У него было шесть риторических…
РОЗ: Это был вопрос и ответ, верно. Двадцать семь вопросов он задал за десять минут и ответил на три. Я ждал, когда ты начнёшь копать. «Когда он начнёт копать?» — спрашивал я себя.
ГИЛ: … и два повторения.
РОЗ: Почти ни одного главного вопроса от нас.
ГИЛ: Мы разглядели его симптомы, не так ли?
РОЗ: Половина того, что он сказал, означала что-то другое, а другая половина – ничего вообще.
ГИЛ: Подавленная амбиция – чувство обиды, вот мой диагноз.
РОЗ: Шесть риторических и два повторения, оставляя девятнадцать, из которых мы ответили на пятнадцать. А что мы получили взамен? Он в депрессии! … Дания – тюрьма, и он предпочёл бы жить в скорлупе; какая-то игра теней о природе амбиций, которая так и не привела к делу, и, наконец, один прямой вопрос, который мог бы куда-то привести, и привёл, на самом деле, к его поучительному заявлению о том, что он отличает сокола от цапли.
(Пауза.)
ГИЛ: Когда ветер южный.
РОЗ: И когда погода ясная.
ГИЛ: А когда нет – он не может.
РОЗ: Он во власти стихий. (Облизывает палец и поднимает его, обращаясь к залу.) Это южный ветер?
(Они смотрят в зал.)
ГИЛ: Не похоже на южный. Почему ты так подумал?
РОЗ: Я не сказал, что думаю. Может быть, северный, кто знает.
ГИЛ: Я бы так не подумал.
РОЗ: Ну, если уж ты собираешься быть догматичным…
ГИЛ: Подожди, мы пришли примерно с юга, по приблизительной карте.
РОЗ: Понимаю. А с какой стороны мы вошли? (Гильденстерн осматривается неуверенно.) Примерно.
ГИЛ: (прочищая горло) Утром солнце взойдет на востоке. Думаю, можем так считать.
РОЗ: Что именно утро?
ГИЛ: Если солнце – вон там (справа, если смотреть на зрителей), то перед нами будет север. С другой стороны, если это не утро, и солнце там (слева)… то всё равно север. (Собираясь.) Иными словами, если мы пришли оттуда (из зала) и это утро, солнце будет там (слева), и если оно на самом деле там (справа) и всё ещё утро, мы должны были прийти оттуда (сзади), и если это юг (слева), а солнце на самом деле там (впереди), то это после полудня. Но если все это не верно…
РОЗ: Почему бы вам просто не взглянуть?
ГИЛ: Прагматизм?! – Это всё, что ты можешь предложить? У тебя нет ни малейшего представления, где мы находимся! Ответ не написан на компасе – могу тебе это сказать. (Пауза.) К тому же здесь на севере никогда не разберёшь – снаружи, наверно, темно.
РОЗ: Я лишь предположил, что положение солнца, если оно есть, даст тебе приблизительное представление о времени; либо часы, если идут, покажут приблизительное положение солнца. Я забыл, что именно ты пытаешься установить.
ГИЛ: Я пытаюсь установить направление ветра.
РОЗ: Ветра нет. Есть сквозняк.
ГИЛ: В таком случае есть его источник. Проследим, где он, и можно будет получить приблизительное представление о том, откуда мы пришли, а это может дать ориентир на юг.
РОЗ: Сквозит через пол. (Осматривает пол.) Это не юг, верно?
ГИЛ: Это не направление. Облизни палец на ноге и пошевели им.
(Розенкранц оценивает расстояние до пальца)
РОЗ: Нет, думаю, лучше тебе его лизнуть. (Пауза.)
ГИЛ: Я готов отвлечься от этой темы,
РОЗ: Или я мог бы лизнуть твой, конечно.
ГИЛ: Нет, спасибо.
РОЗ: Я даже могу помахать им для тебя.
ГИЛ: (запихивая слова в глотку Розенкранцу) Что, Бога ради, с тобой?
РОЗ: Просто стараюсь быть дружелюбным.
ГИЛ (отступая): Кто‑нибудь может войти. На это мы, в конце концов, и рассчитываем. В конечном счёте.
(Длинная пауза.)
РОЗ: Может, они все передавили друг друга насмерть в попытке прорваться. Крикни им. Что‑нибудь провокационное. Заинтригуй их.
ГИЛ: Колёса приведены в движение, и у них свой темп, которому мы… обречены следовать. Каждый шаг продиктован предыдущим – в этом смысл порядка. Если мы начнём действовать произвольно, всё превратится в неразбериху: по крайней мере, будем надеяться. Потому что если бы мы обнаружили – просто случайно обнаружили – или даже заподозрили, что наша спонтанность является частью их порядка, мы бы поняли, что погибаем.(Он садится.) Китаец эпохи Тан – а по этому определению, философ – увидел во сне, что он бабочка, и с той минуты он никогда не был уверен, что он не бабочка, которой снится, что она – китайский философ. Завидуй ему, его двойной уверенности.
(Долгая пауза. Розенкранц вскакивает и во всю силу орёт в сторону зрителей.)
РОЗ: Пожар!
(Гильденстерн вскакивает.)
ГИЛ: Где?
РОЗ: Всё в порядке – я демонстрирую злоупотребление свободой слова. Чтобы доказать, что она существует.
(Он разглядывает публику перед собой – что уже направление – с презрением; и потом глядит по сторонам; затем снова в зал.) Ни движения. Они должны сгореть заживо в своей обуви.

(Розенкранц достаёт одну из монет. Подбрасывает её. Ловит. Смотрит на неё. Прячет.)

ГИЛ: Что выпало?
РОЗ: Что?
ГИЛ: Орёл или решка?
РОЗ: Ах. Я не посмотрел.
ГИЛ: Нет, посмотрел.
РОЗ: Ах, да? (Берёт монету, изучает её.) Совершенно верно – что‑то знакомое.
ГИЛ: Что последнее ты помнишь?
РОЗ: Не хочу, чтобы меня напоминали об этом.
ГИЛ: Мы переходим мосты, когда подходим к ним, и сжигаем их за собой, не имея ничего, что указывало бы на прогресс, кроме воспоминания о запахе дыма и предположения, что когда‑то наши глаза слезились.

(Розенкранц подходит к нему, торжествующе, держа монету в кулаке. Он закрывает его другой рукой, потом разводит руки и протягивает их Гильденстерну. Тот рассматривает обе. Показывает на левую руку, Розенкранц открывает ладонь и показывает, что она пуста.)

РОЗ: Нет.

(Процесс повторяется. Гильденстерн снова указывает на левую руку. Розенкранц показывает, что она пуста.)

РОЗ: Двойной обман!

(Процесс повторяется – Гильденстерн быстро постукивает по одной руке, затем по другой. Розенкранц непреднамеренно показывает, что обе пусты. Розенкранц смеётся, а Гильденстерн отходит вглубь в сцены. Розенкранц перестаёт смеяться, смотрит влево, ощупывает одежду, озадаченный.)

(Пoлоний все это прерывает, входя из-за дальней кулисы, за ним актеры и Гамлет.)

ПОЛОНИЙ: (входя) Пойдёмте, господа.
ГАМЛЕТ: Следуйте за ним, друзья. Завтра мы послушаем пьесу. (В сторону актера, который идёт за труппой.) Слышишь меня, старый друг? Ты можешь сыграть «Убийство Гонзаго»?
АКТЁР: Да, мой повелитель.
ГАМЛЕТ: Мы сыграем это завтра ночью. Ты мог бы, если будет нужда, выучить речь строк в двенадцать или шестнадцать, которую я напишу и вставлю туда, не так ли?
АКТЁР: Да, мой повелитель.
ГАМЛЕТ: Хорошо. Следуй за тем лордом и смотри, не дразни его.

(Актёр, переходя ближе к авансцене, замечает Розенкранца и Гильденстерна. Останавливается. Гамлет, пересекая авансцену, обращается к ним без паузы.)

ГАМЛЕТ: Мои добрые друзья, оставлю вас до вечера. Добро пожаловать в Эльсинор.
РОЗ: Хорошо, мой господин.

(Гамлет уходит.)

ГИЛ: Значит, ты вошел в курс дела.
АКТЁР: (холодно) Ещё нет, сэр.
ГИЛ: Следи за языком, или мы его вырвем и выбросим остальное, как у соловья на римском пиру.
АКТЁР: Сняли слова прямо у меня с языка.
ГИЛ: Ты бы лишился слов.
РОЗ: Ты бы язык проглотил.
ГИЛ: Как немой в монологе.
РОЗ: Как соловей на римском пиру.
ГИЛ: Твоя дикция расклеится.
РОЗ: Твои реплики обрежут.
ГИЛ: До пантомим.
РОЗ: И драматических пауз.
ГИЛ: Ты никогда не найдёшь свой язык.
РОЗ: Оближешь губы.
ГИЛ: Проглотишь слёзы.
РОЗ: Свой завтрак.
ГИЛ: Ты не заметишь разницы.
РОЗ: Не будет никакой.
ГИЛ: Мы вытащим слова прямо у тебя изо рта.
РОЗ: Значит, ты вошел в курс дела.
ГИЛ: Значит, ты вошел в курс дела.
АКТЁР: (перебивает) Ещё нет! (Горько.) Вы нас бросили.
ГИЛ: Ах! Я забыл – вы устроили драматическое зрелище у обочины – вещь, весьма почитаемую в Новом Завете. Что бы ваше исполнение выглядело как экспромт?
АКТЁР: Плохо – не засвидетельствовано, не упомянуто.
ГИЛ: Да, жаль, что мы должны были это пропустить. Надеюсь, вы ничего не упустили – я был бы в ярости, думая, что не пропустил всё целиком.
(Актер всё более раздражённый, теперь взрывается.)
АКТЁР: Мы не можем смотреть друг другу в глаза! (Пауза, он берёт себя в руки.) Вы не понимаете унижения – когда нас лишили единственной предпосылки, делающей наше существование возможным: что кто-то смотрит… Сюжет – два трупа исчезли прежде, чем мы увидели самих себя, стоящих нагими в пустоте и изливающих самих себя в бездонный колодец.
РОЗ: Это тридцать восемь?
АКТЁР (потерянно): Вот мы – безумные дети, пританцовывающие в одежде, которую никто никогда не носил, говорящие так, как никто никогда не говорил, клянущиеся в любви в париках и рифмованных двустишиях, убивающие друг друга деревянными мечами, бросающие пустые уверения в вере вслед пустым обещаниям мести… и каждый жест, каждая поза исчезают в разреженном, безлюдном воздухе. Мы заложили своё достоинство облакам, и непонимающие птицы слушали нас. (Он оборачивается к ним.) Разве вы не видите?! Мы – актёры, мы Розенкранц противоположность, вам людям!
(Они отступают, ошарашенные; его голос становится тише.)
Подумайте, пошевелите мозгами, сейчас, подумайте о самом… личном… тайном… интимном… что вы когда-либо делали, будучи уверены в приватности… (Он оставляет им – и зрителям – добрую паузу. Розенкранц бросает подозрительный взгляд.) Думаете об этом? (Он напирает голосом и жестом.) А я видел, как вы это делали!
(Розенкранц вскидывается, притворяясь изо всех сил.)
РОЗ: Не видел ты! Ложь! (Он осекается, хихикая в пустоту, и снова садится.)
АКТЁР: Мы – актёры… Мы заложили свои личности, уверенные в условностях нашего ремесла: ведь кто-то будет смотреть. А потом, постепенно, смотреть перестали. Мы оказались брошены, на мели. И так продолжалось пока во время длинного монолога убийцы мы смогли оглядеться; замёрзшие мы стояли обок, наши глаза искали вас сперва уверенно, затем нерешительно, затем отчаянно, когда каждый клочок земли, каждый ствол, каждый опустошенный уголок во всех направлениях оказывался необитаемым, и всё это время кровожадный король обращался к горизонту со своей унылой бесконечной виной… Наши головы начали поворачиваться, осторожные как ящерицы, тело непорочной Розалинды проглядывало сквозь пальцы короля, и он запнулся. Даже тогда привычка и упорная вера в то, что наша аудитория подсматривает за нами из-за ближайшего куста, заставляли наши тела продолжать действия, и после того, как они опустели от смысла, пока, как обезумевшие телеги, они не дотащились до остановки. Никто не вышел нам на встречу. Никто не окрикнул на нас. Тишина была непробиваемой, она нависла над нами; она была непристойной. Мы сбросили короны, мечи и золотую парчу и двинулись молча по дороге в Эльсинор.

(Пауза. Затем Гильденстерн хлопает в ладоши – медленно, размеренно, с хорошо рассчитанной иронией.)

ГИЛ: Блестяще воссоздано – если бы эти глаза могли плакать!… Ты довольно сильно опираешься на метафору, обрати внимание. Это не критика – лишь дело вкуса. И вот вы здесь – со всей яростью. Это оборот речи… не так ли? Ну, скажем, мы это скомпенсировали, ибо вы можете не сомневаться, кому обязаны своим выступлением при дворе.
РОЗ: Мы рассчитываем, что вы извлечете его из самого себя. Вы – те удовольствия, на которые мы его заманиваем… (он сдерживает крошечный смешок, но мгновенно берёт себя в руки) и под этим я не имею в виду ваше обычное грязноватое представление; вы не можете обращаться с королевскими особами как с людьми, у которых нормальны даже извращённые желания. Они о таком ничего не знают, а вы о них, к взаимному вашему спасению. Так что покажите ему хорошее невинное представление, подходящее для всей семьи, иначе можете быть уверены, что этой ночью будете играть в трактире.
ГИЛ: Или завтра ночью.
РОЗ: Или вовсе нет.
АКТЁР: У нас уже есть разрешение выступать здесь. И всегда было.
ГИЛ: Вы уже играли для него?
АКТЁР: Да, сэр.
РОЗ: И к чему он склонен?
АКТЁР: К классике.
РОЗ: Дерзко!
ГИЛ: Что вы станете играть?
АКТЁР: «Убийство Гонзаго».
ГИЛ: Полное благозвучных каденций и трупов.
АКТЁР: Позаимствовано у итальянцев…
РОЗ: О чём это?
АКТЁР: О короле и королеве…
ГИЛ: Эскапизм! Что же ещё?
АКТЁР: Кровь …
ГИЛ: … Любовь и риторика.
АКТЁР: Да. (Уходит.)
ГИЛ: Куда вы идёте?
АКТЁР: Я могу приходить и уходить, когда мне угодно.
ГИЛ: Очевидно, вы человек, который знает здесь все входы.
АКТЁР: Я бывал здесь прежде.
ГИЛ: А мы всё ещё ищем, где остановиться.
АКТЁР: Я бы сосредоточился на том, чтобы не потерять головы.
ГИЛ: Вы говорите, исходя из знания?
АКТЁР: Из прецедента.
ГИЛ: Вы бывали здесь раньше.
АКТЁР: И я знаю, откуда ветер дует.
ГИЛ: Действуете на двух уровнях, да?! Как хитро! Полагаю, это естественно для вас – так сказать, будучи в деле.
(Суровое лицо Актера, не меняется. Он снова собирается уйти. Гильденстерн второй раз преграждает ему путь.)
ГИЛ: Правда в том, что мы ценим вашу компанию –из-за отсутствия любой другой. Нас так долго оставляли на произвол судьбы, что со временем начинаешь приветствовать неопределённость, возникающую, когда тебя предоставляют чужой воле.
АКТЁР: Неопределённость – обычное состояние. Вы ничем не отличаетесь. (Он снова пытается уйти. Гильденстерн выходит из себя.)
ГИЛ: Но ради Бога, что мы-то должны делать?
АКТЁР: Расслабьтесь. Спрашивайте. Этого люди и делают. Нельзя прожить жизнь, задаваясь вопросом о своём положении на каждом шагу.
ГИЛ: Но мы не знаем, что происходит, и что нам с собой делать. Мы не знаем, как себя вести.
АКТЁР: Ведите себя естественно. Вы хотя бы знаете, зачем вы здесь.
ГИЛ: Мы знаем только то, что нам говорят, и этого крайне мало. И кто его знает – может, это вообще неправда.
АКТЁР: Как все знают, ничего и не существует. Всё приходится принимать на веру; истина – это лишь то, что принимается за истину. Это валюта жизни. За ней может ничего не стоять, но раз её принимают, это ничего не меняет. Человек действует, исходя из допущений. А из каких допущений исходите вы?
РОЗ: Гамлет сам не свой – ни снаружи, ни внутри. Нам нужно разгадать, что его мучит.
ГИЛ: Он мало что открывает.
АКТЁР: А кто теперь открывает?
ГИЛ: Он… меланхоличен.
АКТЁР: Меланхоличен?
РОЗ: Безумен.
АКТЁР: В чём его безумие?
РОЗ: Ах. (Гильденстерну.) В чём его безумие?
ГИЛ: Скорее мрачен, чем безумен, пожалуй.
АКТЁР: Меланхоличен.
ГИЛ: Подается перемене настроений.
РОЗ: У него бывают настроения.
АКТЁР: Мрачные?
ГИЛ: Безумные. И всё же…
РОЗ: Вполне.
ГИЛ: Например…
РОЗ: Он разговаривает сам с собой, что может быть признаком безумия.
ГИЛ: Если бы он не говорил разумно – а он говорит.
РОЗ: Что предполагает противоположное.
АКТЁР: Противоположное чему?
(Небольшая пауза.)
ГИЛ: Кажется, понял. Человек, который говорит разумные вещи сам себе, не более безумен, чем человек, который говорит чепуху не самому себе.
РОЗ: Или такой же безумный.
ГИЛ: Или такой же безумный.
РОЗ: И он делает и то и другое.
ГИЛ: А я про что?
РОЗ: До исступления здравый (Пауза.)
АКТЁР: Почему?
ГИЛ: Ах. (Розенкранцу.) Почему?
РОЗ: Именно.
ГИЛ: Что именно?
РОЗ: Именно почему.
ГИЛ: Именно почему что?
РОЗ: Что?
ГИЛ: Почему?
РОЗ: Почему что, собственно?
ГИЛ: Почему он безумен?!
РОЗ: Я не знаю!
(Пауза.)
АКТЁР: Старик думает, что он влюблён в его дочь.
РОЗ : (потрясён): Господи! Это вне нашего разумения.
АКТЁР: Нет-нет-нет … у него нет дочери… старик думает, что он влюблён в его дочь.
РОЗ: Старик – это?
АКТЁР: Гамлет, влюблённый в дочь старика, как старик думает.
РОЗ: Ха! Начинает проясняться! Безответная страсть!
(Актёр двигается.)
ГИЛ: (диктаторским тоном) Никто не покинет эту комнату! (Пауза, неуверенно.) Без очень веской причины.
АКТЁР: Почему нет?
ГИЛ: Всё это шатание туда-сюда становится чересчур произвольным … я стремительно теряю контроль. Отныне будет править разум.
АКТЁР: Мне нужно учить реплики.
ГИЛ: Проходите!
(Актёр уходит в одну из кулис. Розенкранц складывает ладони рупором и кричит в противоположное крыло.)
РОЗ: Следующий!
(Но никто не выходит.)
ГИЛ: Чего ты ожидал?
РОЗ: Чего-то... кого-то... ничего. (Они садятся, глядя в зал.) Ты голоден?
ГИЛ: Нет, а ты?
РОЗ (задумывается): Нет. Ты помнишь ту монету?
ГИЛ: Нет.
РОЗ: Думаю, я её потерял.
ГИЛ: Какую монету?
РОЗ: Не помню точно.
(Пауза.)
ГИЛ: А, ту монету...умно.
РОЗ: Я не помню, как это произошло.
ГИЛ: Наверное, у тебя это получается естественно.
РОЗ: Да, у меня там номер… срывающий аплодисменты.
ГИЛ: Сделай ещё раз.
(Небольшая пауза.)
РОЗ: Мы не можем себе этого позволить.
ГИЛ: Да, нужно думать о будущем.
РОЗ: Это нормально.
ГИЛ: Иметь будущее. В конце концов, ты всё время его имеешь... сейчас... и сейчас... и сейчас...
РОЗ: Это может продолжаться вечно. Ну, не вечно, полагаю. (Пауза.) Ты когда-нибудь представляешь себя реально мёртвым, лежащим в ящике с крышкой?
ГИЛ: Нет.
РОЗ: И я, на самом деле, нет.... Глупо из-за этого впадать в депрессию. Я хочу сказать, что когда думаешь об этом, то представляешь будто ты живой в ящике, постоянно забывая учитывать тот факт, что ты мёртв... что должно иметь значение... не так ли? То есть ты никогда не узнаешь, что ты в ящике, правда? Иначе это было бы просто, как спать в ящике. Хотя если бы ты не захотел спать в ящике, заметь – без воздуха – ты бы проснулся мёртвым, и где бы ты находился тогда? Опять же в ящике. Вот это мне не нравится, если честно. Поэтому я об этом и не думаю…
(Гильденстерн ерзает, закутываясь в плащ.)
Потому что ты бы оказался беспомощным, не так ли? Начинив ящик, то есть ты бы был там вечно. Даже учитывая, что ты мёртв, в сущности... спроси себя – как если бы я прямо спросил тебя: «Если я сейчас засуну тебя в этот ящик, ты предпочёл бы быть живым или мёртвым?» – естественно, ты бы предпочёл быть живым. Жизнь в ящике лучше, чем отсутствие жизни вовсе. Наверное. У тебя хотя бы был бы шанс. Ты мог бы лежать там и думать: «Ну, по крайней мере, я не мёртв!» Через минуту кто-нибудь стукнет по крышке и позволит мне выйти. (Он стучит кулаком по полу.) «Эй, ты, как-тебя-там! Вылезай оттуда!»
ГИЛ: (вскакивает яростно) Не обязательно забивать это до смерти!
(Пауза.)