alsit25

Спотыкающаяся непогода мешает Приюту.
После нескольких вечностей, дождавшись беглеца,
отзывается эхом разбитая мостовая,
и пейзаж моргает. Готический шрифт
сохранился лишь в листве. Шифр фахверка
превратился в блочные железки. Поезд

тонами контрабанды придавливает неустойчивый
железнодорожный настил. «Тойоты» заволакивают
газом оконное отверстие. Под замком
отдохнувшие ворота раскрываются в космос
хотя жестоко скрипят. Вряд ли стоит
в наше время оказаться рядом с ними.
Если человек вечно взывает к мести,
убитые города становятся озлобленными
возмездием, обидой и вязкими распрями.
А те прощают всё. Трамваи грохочут
по проспекту, где рельсы и тротуары
помнят небо, с которого сыплются обломки.

Даже тогда, когда мир превращается в пыль,
не меняются маршруты вагонов, незначительные
детали сетки улиц. Но за углом
белеют цементные плиты, и парк
сдаётся асфальту. Арки собора
молят Господа о лёгкой смерти

Стебель полыни пробивается сквозь бетон.
Оцарапанные стены скрывают жёлтое
полупальто пришельца, и несколько
суровых взглядов находят бессмысленное препятствие –
жертв чумы, которым довелось оказаться
в этот дождливый день в чужой стране.

Там, где развевается только воздух, он видит отвратительную
вертикаль. А если говорить о духе –
он, как говорили древние, flat ubi vult,
но дикие руины и гонимые листья
милее стандартной замусоренной могилы,
в которую нам придётся лечь.

Смрад и копоть белесого квартала
в темноте густели в болотах Нотангов.
Мантас победил, замок исчез,
но пустота также победила Мантаса:
так, наступая на берег Айсмары
колючий хребет точит глину.

Слово не рождается (может, это лишь прах).
Пока над безнадёжными параллелями
не возникнет липкая заря континента,
и сон, объявший тела словно ветер,
будет струиться по городу, где, с победой времени,
даже потерь больше не будет.

За полночь. Железо гнётся осколком,
веком, созвездием. В неистовом настоящем
страны пустырей, потерявшей имя,
будто в убежище ждём рассвета,
не видя больше друг друга,
не осознавая, это мы или другие.