Элизабет Бишоп У домиков рыбаков

[alsit25]

Хотя вечер холодный,
у одного из домиков рыбаков
сидит старик и плетёт сеть,
его сеть, почти невидимая в сумерках,
темно-фиолетово-коричнева,
а челнок износился и отполирован.
В воздухе так сильно пахнет треской,
что из носа течёт, а глаза слезятся.
У пяти домиков крутые остроконечные крыши,
и узкие реечные сходни ведут
в кладовые во фронтонах,
по которым поднимают и опускают тачки.
Всё серебряное: тяжёлая поверхность моря,
медленно набухающая, словно вот-вот перельется,
непрозрачна, но серебро скамеек,
ловушек для омаров и мачты разбросанные
среди заросших остроконечных скал,
явлено в кажущейся полупрозрачности,
как и небольшие старые здания с изумрудным мхом,
растущим на их стенах, обращенных к морю.
Большие кадки для рыбы выложены
слоями прекрасной сельдевой чешуи,
а тачки подобным же образом обклеены
кремовыми переливающимися кольчугами,
по которым ползают переливающиеся мушки.
На небольшом склоне за домами,
вкраплённый в редкую, яркую россыпь травы
стоит старый деревянный кабестан,
треснувший, с двумя длинными выбеленными ручками
и меланхоличными пятнами, похожими на засохшую кровь,
там, где заржавели металлические части.
Старик принимает предложенный «Лаки Страйк».
Он был другом моего деда.
Мы говорим о сокращении популяции
и о треске и сельди,
пока он ждёт, когда подойдёт судно для ловли этой сельди.
На его жилете и на большом пальце блёстки.
Он соскребал чешую – главную красоту –
с бесчисленных рыб вот этим чёрным старым ножом,
лезвие которого почти стёрлось.

У самой кромки воды, в месте
где втаскивают лодки по длинному спуску,
спускающемуся в воду, тонкие серебристые
стволы деревьев тянутся горизонтально
по серым камням, вниз и вниз
с интервалом в четыре-пять футов.

Холодная, тёмная до дна и абсолютно прозрачная,
стихия, невыносимая ни одному смертному,
лишь для рыб и тюленей... Особенно для одного тюленя
которого я видела здесь вечер за вечером.
Он проявлял ко мне любопытство. Он интересовался музыкой;
как и я, он верил в полное погружение,
поэтому я пела ему баптистские гимны.
Я также пела «Могучая крепость – наш Бог.»
Он замирал в воде и смотрел на меня
Не отрываясь, слегка покачивая головой.
Потом он исчезал, а затем внезапно всплывал
почти на том же месте, словно пожимая плечами,
словно вопреки здравому смыслу.
Холодная, тёмная до дна и абсолютно прозрачная
серая ледяная вода... Позади, за нами,
начинаются величавые высокие ели.
Синеватые, сливаясь с их тенями,
стоят миллионы рождественских деревьев,
ждущих Рождества. Вода кажется подвешенной
над округлыми серыми и синевато-серыми камнями
Я видела это снова и снова, одно и то же море, одно и то же,
Слегка и равнодушно покачивающееся над камнями,
В ледяной свободе над камнями,
над камнями, а затем – всем миром.
Если бы вы окунули туда руку,
запястье сразу же бы заболело,
кости начали бы ныть, а рука гореть до плеча,
будто вода – это преображенный огонь,
который питается камнями и горит тёмно-серым пламенем.
Если бы вы попробовали её, она сначала показалась бы горькой,
затем солёной, а затем непременно обожгла бы язык.
Это похоже на то, как мы представляем себе знание:
тёмное, солёное, чистое, подвижное, совершенно свободное,
извлечённое из холодных, твёрдых уст
мира, извлечённое из скалистых грудей
навсегда, текущее и тянущееся, и поскольку
наше знание – историческое, текучее и истекшее.

Оригинал:

https://www.poetryfoundation.org/poems/52192/at-the-fishhouses