У. Стивенс ESTHETIQUE DU MAL

[alsit25]

I

Он жил в Неаполе и писал письма домой,
и между письмами читал – заметки в газетах
о возвышенном. Везувий стенал
Уже месяц. Было приятно сидеть там,
Пока самые знойные всполохи, мерцая,
Оставляли следы в стекле. Он мог описать
Ужас звука, потому что звук
Был античным. Он пытался вспомнить фразы: боль,
Слышимую в полдень, боль, терзающую саму себя,
Боль, убивающая боль в самой точке боли.
Вулкан дрожал в ином эфире,
Как тело дрожит в конце жизни.
Близко время обеда. Боль — человечна.
Розы в прохладном кафе. Его книга
Ручалась за наи­правильнейшую катастрофу.
Кроме нас, Везувий мог бы пожрать
в твердом огне всю землю и не знать
никакой боли (игнорируя петухов, будящих нас
К смерти). Это часть возвышенного,
От которого мы отшатываемся. И всё же, кроме нас,
Прошлое не чувствовало ничего, когда исчезло.

II

В городке, где росли акации, он лежал
На балконе ночью. Трели стали
Слишком тёмными, слишком ритмичными
В страданиях сна, слишком многими слогами,
Которые со временем сами бы и передали
Свидетельство его отчаяния, выразили
То, чего размышление не достигнет.

Луна взошла так, словно сбежала
От его размышлений. Она избегала его разума.
Она была частью превосходства всегда
Выше него. Луна всегда была свободна от него,
Как ночь свободна от него. Тень касалась
Или казалась, что касается, когда он выговаривал
Нечто вроде элегии, находя ее в пространстве:

Это и есть боль, равнодушная к небу,
Несмотря на желтизну акаций, запах
Которых всё ещё висит в воздухе удушая
В старческой, нависающей ночи. Безразличной
К этой свободе, к этому превосходству и
В собственной иллюзии никогда не видит
То, что отвергает её,  но в конце спасает.


III

Его строфы, как улей, заселивший ад,
Или в то, чем ад был, ведь теперь и рай, и ад
Одно, O terra infidel hic finis ad.

Вина лежит на слишком человеческом боге,
Кто, сострадая, сделал себя человеком
И не отличим от нас, когда мы взываем

Потому что страдаем, наш дальний предок,
равный в правах с народом сердца, владыка,
который ушел дальше нас в опыте.

Если бы только он не жалел нас так сильно,
не ослаблял нашей судьбы, не облегчал скорби
великой, и малой – постоянный спутник судьбы

слишком человечный бог, сродни жалости к себе,
и робкого происхождения… Кажется,
Что здоровья мира было бы достаточно.

Кажется, словно мёда обычного лета
Хватило бы, чтобы золотые соты
Сами стали частью довольства в полной мере,

Словно ад, столь преображённый, исчез,
Словно боль, уже не сатанинская мимикрия,
Сносна, словно мы уверены в нашем пути.


IV

Livre de Toutes Sortes de Fleures D'Après Nature.
Пусть разные цветы. Таков – сентименталист.
Когда Б. садился за пианино и создавал
Прозрачность, в которой мы слышали музыку, создавал музыку,
В которой мы слышали прозрачные звуки, играл ли он
Разные ноты? Или играл лишь одну
В экстазе её ассоциаций,
Вариации тона одного единственного звука,
Последнего, или звуки столь едины, что они казались одним?
А потом тот испанец розы, самой по себе
Огненной под капюшоном и тёмно-кровавой, спасал розу
От природы каждый раз, когда её видел, заставляя её
Существовать в его собственном особом взгляде.
Можем ли мы вообразить его спасающим меньше,
Проворонив госпожу ради её пары служанок,
Отказавшись от самой нагой страсти ради босоногого
Флирта ?… Этот гений несчастья
Не сентименталист. Он
То зло, то зло в себе, из которого
В отчаянном суровом жесте освящения, вина
Перекладывается на всё. Гений
Разума, который суть наше бытие, зло и зло,
Гений плоти, которая суть наш мир,
Истощенного в ложных обещаниях ума.

V

Пусть тихо придут истинные жалеющие,
Без выдумок печали или всхлипов
За пределами выдумки. В пределах того,
Что позволено, теплого, близкого,
Такого великого единства, что оно блаженство,
И соединив нас с любимыми. Ради этого знакомого,
Этого брата даже в глазах отца его,
Этого брата, с именем в горле матери,
И этих регалиях, этих вещей явленных,
Этого неясного сияния в малейшем взгляде,
Мы отказываемся от самого дорогого существа
Сокрушаясь, добровольно отказываемся от ай-ай,
Парадов на тёмных окраинах.
Будь рядом со мной, подойди ближе, коснись моей руки, фразы,
Сложенные из дорогих отношений, сказанные дважды,
Один раз губами, один раз обрядами
Главного смысла, эти мелочи значат больше,
Чем облака, благосклонность, далёкие вершины.
Это все в пределах того, что мы позволяем, в пределах
Справедливости в бедности против солнц
Бывших пределов, сохраняющих атрибуты.
Которыми мы когда-то наделили золотые формы.
И дамасскую память о золотых формах.
И цветок, и огонь бывшего предела праздников.
Дамасскую память о золотых формах.
Прежде, чем мы стали людьми и познали себя.

VI

Солнце, в клоунском жёлтом, но не клоун,
Доводит день до совершенства, и гаснет. Оно
Пребывает в совершенном расцвете, но ещё желает
Дальнейшего совершенства. В лунном месяце
Оно проводит нежнейшее исследование, стремясь
К преображению, которое, когда видимо, кажется
Искажённым. И пространство заполнено его
Отвергнутыми годами. Большая птица клюёт его
В поисках пищи. Костлявый аппетит большой птицы
Такой же ненасытный, как и у солнца. Птица
Возникла из собственного несовершенства,
Чтобы питаться жёлтым цветком жёлтого плода,
Упавшего с бирюзовых листьев. В пейзаже
Солнца ее грубейший аппетит становится менее грубым,
Но, будучи поправленным, имеет свои странные промахи,
Вспышки, прорицания безмятежного
Благоговения за пределами всех небесных ландшафтов.
Солнце – это страна, где бы оно ни было. Птица
В ярчайшем пейзаже прядает вниз,
Презирая всякое вяжущее созревание,
Избегая момента красноты, не довольствуясь
Отдыхом на час, или на сезон, или на долгую эпоху
В стране цветов, теснящихся вокруг неё, поскольку
Разум жёлтого травяного Йети всё ещё необъятен,
Всё ещё обещает отброшенные совершенства.

VII

Как же красна роза, эта рана солдата,
Раны многих солдат, раны всех
Павших солдат, красных от крови,
Солдат времени бессмертен безмерно.

Гора, что покоем никогда не чревата,
Если не безразличен к глубинной смерти
В полном покое, то холм теней во тьме.
Там солдат времени обретает покой.

Концентрические круги теней неподвижны.
Сами в себе, но движутся на ветру,
Как мистические извилины во сне
Времени красного солдата на ложе.

Тени друзей окружают его, как брата,
Глубокой ночью лето дышит для них
Своим ароматом, дремотой, и для него,
Солдата времени дышит сном лета,

Где и рана добро, ибо это была жизнь.
Ни одна его часть не была частью смерти.
Женщина гладит ему лоб рукой.
И солдат времени покоен под ладонью.

VIII

Смерть Сатаны была трагедией
для воображения. Капитальное
Отрицание уничтожила его в его обители,
И вместе с ним тьму голубых явлений.
Не тот конец, какой он предвидел. Он знал,
Что его месть рождает сыновние
Мести. И отрицание было эксцентричным
В нём не было ничего от Юлианова грозового облака:
Ни убийственной вспышки, ни грома… Его отвергли.

Фантомы, что вы оставили? Что – под землёй?
Какое место, где «быть» – уже недостаточно,
Чтобы быть? Вы уходите, бедняги, без места,
Как серебро в обшивке зрения,
Когда глаз смыкается… Как холодна пустота,
Когда фантомы уходят, и вздрогнувший реалист
Впервые видит реальность. Смертному «нет»
Присущи пустота и трагические исходы.
Трагедия, однако, возможно снова началась –
В новом начале воображения,
В «да» реалиста, сказанному по необходимости
Сказать «да» – сказанном потому, что за каждым «нет»
Лежала страсть к «да», которая никогда не прерывалась.

IX

Паника перед ликом луноликого эфенди,
Или перед фосфорным сном, в котором он бродит не здесь
Или перед майоликовой чашей, доверху наполненной фосфорными плодами,
Которую он посылает перед явлением своим от доброты сердца,
Всякому, кто приходит – паника, потому что
Луна уже не есть ни это, ни что-либо иное,
И ничего не осталось, кроме комического уродства
Или блестящего ничто. Эфенди – он,
Тот, кто утратил безумие луны, становится
Князем пословиц чистой нищеты.
Потерять чувствительность, видеть лишь то, что видишь,
Как если бы зрение не обладало чудодейственной бережливостью
Слышать только то, что слышишь–одно единственное значение,
Как если бы рай смыслов перестал
быть раем – вот что значит быть нищим.
Вот оно небо, лишённое своих источников.
Здесь, на западе, равнодушные сверчки стрекочут
Gлуша наши безучастные кризисы. И всё же нам нужен
Иной напев, заклинание, как в
Ином и позднем генезисе, музыку
Что бьётся о формы своего возможного затишья
В борьбе с измождённостью… Громкий великий прилив
Вскипает в ночи и топит стрекот сверчков.
Это декларация, первобытный экстаз,
Дары истины, звучно явленной.

Х

Он ностальгии изучал. И в них
Искал грубейшее материнское, существо,
Которое наиболее плодовито успокаивало его, нежнейшую
Женщину с едва заметными усами, а не лиловую
Маман. Его душе живой нравилось свое животное
И нравилось ее неукрощённость, так что дом
Был возвращением к рождению, рождением
Снова в самой дикой суровости,
Жаждущим яростно, дитя матери, яростной
В его теле, ещё более яростной в его уме, беспощадной
Чтобы достичь истины в его интеллекте.
Правда, были и другие матери, уникальные
По форме, любящие небо и землю, волчицы
И лесные тигрицы, и женщины, неотделимые
От моря. Они были изумительны. «Дома, подобны вещам, затопленным поглощёнными звуками,
Никогда полностью в покое. Нежнейшая женщина,
Потому что она такая, какой была, реальность,
Грубая, плодородная, ограждала его от касаний п
Безличной боли. Реальность объяснила.
Это последняя ностальгия: которую он
Должен понять. То, что он может страдать или
Может умереть, явило невинность жизни, если жизнь
Сама по себе не невинна. Скажем, что это
Освободило его от вкрадчивого утешения.

XI

Жизнь это горький аспик. Мы не
В центре алмаза. На заре
Десантники падают и стригут, упав,
Газон в сельской дыре. Судно тонет в волне
Людей, пока колокол выдыхает из зева в этот край
Звон-дыхание на башне. Фиалки,
Большие пучки, вырастают из могил домов
Бедных, нечестных людей, кому шпиль
Давным-давно прозвонил: «прощай, прощай, прощай».

Туземцы бедности, дети malheur,
Веселие языка – это наш сеньор

Человек с горьким вкусом презирает
Хорошо поставленную сцену, где десантники
Выбирают прощания; и презирает силуэт:
Корабля на подслащённом океане, затем
Погода – розовая, ветер в движении; и силуэт:
Шпиля, по классике увенчан солнцем
В его компоновках; и фиалок exhumo.

Язык ласкает эти пароксизмы;
Они давят на него, как гурман, отличая
Себя от подлинного вкуса его –
Как голод, питающий себя голодом своим.

XII

Он делит мир по категориям так:
Населённый и безлюдный. В обоих один он
Но в населённом мире как думает он
Кроме людей есть его знание о них. В
Безлюдном – его знание о себе.
Не ужасно ли то в моменты когда
Воля требует истиной стать мысли его?

Он ли это сам в них, кого он знает, и они
В нём? Если он в них – у них нет
От него тайн. Если это они в нём
У него нет от них тайн. Знание это
О них и о себе разрушает вселенные две,

Kроме случаев, когда он из них ускользает. Быть
Одному значит не знать ни их ни себя.
Это творит третий мир без знания,
Где никто не подглядывает, где воля не требует
Ничего, принимая всё, что есть за истину,
Включая боль, иначе она была бы ложью.
В третьем мире, тогда, нет боли. Да, но
Но какой любовник не болен средь таких скал, какая женщина –
Как бы ни была познана — в самом центре жара?

XIII

Может быть, одна жизнь наказание
Для другой, как сына – для отца порой.
Но для второстепенных персонажей.
Это фрагментарная трагедия
Внутри универсального целого. Сын
И отец одинаково и равно истощаются,
Каждый необходимостью быть
Самым собой, неизменной необходимостью
Быть неизменным животным.
Эта сила природы в действии суть главная
Трагедия. Это судьба, не смущённая
Самым счастливым врагом. И может быть,
Что в средиземноморском монастыре человек,
Расслабившись, освобожденный от желания,
Устанавливает видимое, зону синего и оранжевого
Разноцветья, устанавливает время
Наблюдения за огненным морем и называть его благом,
Высшим благом, уверенным в реальности
Самой долгой медитации, максимумом,
Сценой наемного убийцы. Зло во зле суть
Сравнение. Убийца раскрывает себя,
Сила, что нас уничтожает, раскрывается внутри
Этого максимума, приключения, которое нужно пережить

С вежливейшей беспомощностью. Горе мне!
Чувствуешь, как её действие движется в крови.

XIV

Виктор Серж сказал: «Я следил за его аргументами
Со смутной тревогой, которую испытываешь
В присутствии логичного безумца».
Он сказал это о Константинове. Революция
Это дело логичных безумцев.
Политика эмоций должна проявляться
Чтобы быть интеллектуальной структурой. Причина
Создаёт логику, неотличимую
От безумия... Хочется гулять
У Женевского озера и размышлять о логике:
Думать о логиках в их могилах
И о мирах логики в их великих гробницах.
Озёра доказательней океанов. Поэтому
Прогулка среди величия разума
У озера, с облаками, которые сродни великим гробницам,
Вызывает смутную тревогу, как будто
Можно встретить Константинова, который помешает
Своим безумием. Он не обратит внимания на озеро.
Он продолжит быть безумцем одной идеи
В мире идей, который заставили бы всех
Жить, работать, страдать и умирать в этой идее
В мире идей. Он не обратит внимания на облака,
Просвещающих мучеников логики белым огнём.
Его беспредел логики окажется нелогичным


Виктор Серж (настоящее имя — Виктор Львович Кибальчич,  1890–1947) — писатель, публицист, революционер и мыслитель русского происхождения

хv

Величайшая нищета – не жить
В телесном мире, ощущая, что желание
Слишком трудно отличить от отчаяния. Возможно,
После смерти бестелесные люди, в раю
Самом бестелесном, могут случайно наблюдать
Сияние зелёного колоса и испытать
Лишь часть того, что мы чувствуем. Искатель
В человечестве не представлял себе расы
Полностью физической в ​​физическом мире.
Блеск зелёного колоса, и метафизики
Лежит, раскинувшись в мажорах августовского зноя,
Округлые чувства, неведомый рай.

Это тезис, написанный с восторгом,
Эхом отраженный псалом, верный хорал.

Можно было бы помыслить зрение,
Но кто способен мыслить то, что зрит,
При всей нелепости видимого мира?
Речь нашла ухо, несмотря на весь злые звуки,
Но тёмный курсив он не смогла бы изречь.
И из того, что видишь, слышишь, из того
Чувствуешь, кто мог подумать создать
Столько личностей, столько чувственных миров,
Как будто воздух, полуденный воздух, кишел
Метафизическими Трансформациями, которые происходят,
Просто в том, как мы живем, и там, где мы живем.

Оригинал:


https://web.english.upenn.edu/~cavitch/pdf-library/Stevens_Esthe%CC%81tique_du_mal.pdf