XI
Кроме того, есть природа
Стихи Одена могут быть интеллектуальным – их строки наполнены идеями, часто густо – но он также поэт пейзажа. Его собственным любимым пейзажем был Йоркшир-Дэйлс с небольшими известняковыми долинами и свинцовыми рудниками, любовно описанными в «Not in Beedeker», стихотворении, которое каким-то образом умудряется смешивать образы итальянских религиозных процессий и водителей автобусов, которые прихорашиваются, со ссылками на английскую архитектуру и фауну. Но он также был чувствителен к очарованию самых разных мест. Он не особенно любил горы, и как он ясно дает понять в своих забавных «Горах», стихотворении из его цикла «Буколики». Это стихотворение начинается так:
Я знаю отставного дантиста, который рисует только горы,
Но Мастера не заботит если
Их самих кто-то рисует за ликом святым
Или в неустойчивом кресле;
В то время как стену их видит нормальный взор
Меж худшим и лучшим, так дитя, которого ругают во Франции,
Хотел бы плакать на итальянской стороне Альп
Этот образ преследует, потому что немедленно вызывает то, что мы все, должно быть, чувствовали в детстве – убежденность, что в другом месте все лучше, если бы только мы могли туда попасть. Бессилие ребенка делает это таким пронзительным: дети пойманы в ловушку в мире, созданном для них взрослыми, и для большинства детей возможность побега отдалена. Та же идея присутствует в стихотворении Фрейда, где он говорит о ребенке:
И несчастливое дитя в своем мирке –
Очаг, где изгнана свобода,
И улей, где и мед лишь ужас и тревога
Эффект сочувствия этих строк сразу очевиден. Да, мы все знали таких людей, когда мы были детьми. Я знал в школе мальчика, который жил под гнетом строгого отца и без всякого основания, который выглядел несчастным большую часть времени. Его несчастье, должно быть, усугублялось тем фактом, что в течение нескольких лет мы делили с ним подлого учителя садиста, ирландца с ядовитым темпераментом, который находил удовольствие в том, чтобы мучить своих подопечных. Ирландия, родина многих образцов этой особой пород монстров, которых она экспортировала в большом количестве в остальной мир, наконец-то навела порядок в своем доме в этом отношении и публично отреклась от католической иерархии, которая делала жизнь поколений ирландских детей несчастной. Но никто не осмеливался в те дни подвергать сомнению таких негодяев, и свобода, которая является нормальным явлением в наши дни, пришла слишком поздно для этих жертв. Оден помог бы, потому что все содержание его жизни и его поэзии является антитезой жестокости и подлости духа. В заключительной строфе «Гор» раскрываются пределы его терпимости к высоте:
Не для кота
Чинящего зло, но
Пять минут даже на самой красивой горе
Тянутся вечно.
Равнины ему тоже не по нраву, и на которые, как он говорит в «Равнинах» не может смотреть без содрогания. Так в какой местности Оден счастливее всего? Посмотрите, где он выбрал жить. Значительная часть его жизни прошла в Америке, особенно в Нью-Йорке, но просторы Америки, конечно, не привлекали его. Италия была ему больше по вкусу, и ему также нравилась его австрийская деревня. Был также короткий период жизни в коттедже на территории его старого колледжа в Оксфорде: всё это маленькие дома, явно привязанные к месту. Было высказано предположение, что воображение Одена не было особенно визуальным. Хотя верно, что музыка и идеи, возможно, были для него важнее, чем изобразительное искусство, в его работах все еще присутствует необычайно богатая топография, и пейзажи не только обильно присутствуют в его поэзии, но и они играют роль большую, чем просто фон для чего-то другого. Ранние пейзажи очень символичны. «Paysage Moralisé», написанный в 1933 году, имеет, в конце концов, весьма
показательное название: долины, горы и острова выполняют аллегорическую роль – извлекают человеческие искушения, настроения, разочарования. Позже, когда эта тенденция – использовать ландшафт символически стала играть менее заметную роль в его поэзии, Оден обнаружил, что само человеческое тело является метафорой места. «Провинции его тела восстали / Площади его разума были пусты», - писал он об умирающем Йейтсе. Люди, которых мы встречаем в ранних пейзажах Одена, часто вовлечены в поиск: они там, где они находятся физически, потому что это этап в их путешествии, цель которого – обретение цельности. Они могут быть потеряны, как незнакомцы в «Новогоднем письме»
... озадаченные под
Указателем на бесплодной пустоши
Где грубая горная тропа разделяет
Безмолвные долины со всех сторон...
Пустыни изобилуют, символизируя пустоту и засушливость; горы угрожают своей жестокостью; тропы извиваются и запутываются. Что касается городов, они могут либо символизировать отчуждение и одиночество, либо, совсем наоборот, представлять ту идеальную civis, поиску которой посвящено путешествие паломника. Создавая город или, по сути, любую среду обитания, в которой можно жить в гармонии, мы примиряем интересы духа и тела – а это именно та цель, которую Оден искал в своих поздних работах. Допуская разрушение городов, мы создаем руины, которые напоминают нам о трагических последствиях нашего потерявшего цельность «я». Сады, конечно, нечто особенное. Именно в саду нам на короткий момент позволяется предаться музыке или искусству: реальный мир, внешний мир, удерживается снаружи садовой стеной. И именно в огороженном саду мы можем увидеть, и прежде всего, единорога В своем «Позднем Одене» Эдвард Мендельсон напоминает нам, что раннее увлечение Одена ледниками и перекрестками началось в конце 1940-х годов, чтобы смениться гораздо более реалистичным восприятием реального мира, вдохновленного, прежде всего, тем, что он видел в Италии: «в итальянских городских пейзажах», пишет Мендельсон, «были настоящие парикмахеры и автобусы; вместо символических ветров в аллегорических пустынях, настоящий сирокко и долгие жарки летние дни; вместо титанических усилий, найденный реальный ландшафт, в котором можно было бы поселиться». «Хвала известняку», возможно, самое известное стихотворение Одена, представляет собой точку перехода между воображаемыми ландшафтами и реальными. Стихотворение было включено в многочисленные антологии и было предметом длительной критической оценки. Это уютное стихотворение (как и подобает любой хвале известняку), личное, действительно разговорное по тону, и все же оно может рассказать необычайно много о широком спектре тем: ландшафт, история, геология, теология, человеческое тело и секс. Он начинает в небрежно дидактической манере, с наблюдения о свойствах известняка – растворяется в воде, напоминает нам Оден – но становится все более настоятельным, достигая кульминации в повторяющихся, звучных финальных строках, которые говорят не только о нашей человеческой потребности в любви, но и о наших гораздо более сложных духовных стремлениях:
….когда я пытаюсь вообразить безгрешную любовь
Или жизнь после смерти, все, что я слышу, это шепот
Подземных ручьев, и все что я вижу – это страну известняка.
«Хвала известняку» написана в легком, разговорном стиле, который стал отличительной чертой поздних работ Одена и который во многом объясняет поразительный эффект, который его стихотворение вызывает при чтении вслух. Оден решил написать это стихотворение в обычном силлабическом размере, который избегает рыхлости и субъективности свободного стиха – стиха, который не придерживается строгих требований метра и допускает различную длину строки, разнобой ударений и т. д. Как заметил Эдвард Мендельсон, регулярные слоговые строки стали предпочтительным способом Одена писать о человеческом теле, и «общие значения, обозначенные регулярным метром, соответствуют телесным ритмам, которые есть у всех, и которые нельзя представить, как принадлежащие только потерянному прошлому». Ссылка на потерянное прошлое здесь является архаичным ощущением многих поэтических метров, которые мы связываем со стихами, написанными давно. Но есть кое-что еще в этом наблюдении, что поднимает некоторые очень интересные вопросы. Регулярность, которую мы видим в стихах Одена после «Хвалы известняку», вносит большой вклад в привлекательность того, что он написал. Стихи приятны слуху – и легкость здесь не имеет уничижительных импликаций: тот факт, что что-то легко слушать, не делает это менее интеллектуально значимым. Вспомните некоторые из уже процитированных строк: «Ветер должен приходить откуда-то, когда дует» – очень правильный размер, широко используемый в поэзии, но очень обнадеживающий, как стук лошадиных копыт по земле, как колебание маятника часов, как само биение пульса. Или, может быть, даже как звук биения материнского сердца, который мы слышали, находясь в утробе; первый звук, без сомнения, который любой из нас услышал. Точно так же, даже когда Оден не использует ничего из проверенных и надежных стихотворных размеров, он пишет свои обычные силлабические строки, там есть ритм, который кажется по сути правильным. Давайте вернемся к строкам в конце «Хвалы известняку»: «что я слышу, это шепот Подземных ручьев, и все что я вижу – это страну известняка.» Закройте глаза и попытайтесь представить себе форму этих строк. Я вижу падение, спуск, с самым мягким приземлением в конце. И я чувствую разрешение, спокойствие и прощение. Все эти чувства вызваны стопами двух строк, но их движение, их тон – это соучастие, передача понимания. Музыкант может прибегнуть к музыкальным концепциям, чтобы объяснить это чувство. Здесь есть каденция точно так же, как есть каденция в музыкальной композиции. Широкая известность «Хвалы известняку» подтверждает, что людям это нравится. Но почему? Просто из-за того, как это звучит, или из-за смысла стихотворения? Ответить на этот вопрос нелегко, во многом потому, что смысл стихотворения не сразу очевиден; можно прочитать «Хвалу известняку» и дойти до конца, не будучи уверенным, о чем на самом деле стихотворение. Это просто об известняке и его комфортных свойствах? Это об Италии или на самом деле об Англии? Это о сексе? Возможно, это религиозное стихотворение? Некоторые из наиболее полезных идей относительно этой захватывающего стихотворения предлагает Эдвард Мендельсон, который подробно объясняет ее во второй части своего двухтомного исследования творчества Одена, «Поздний Оден». Мендельсон был назначен на должность литературного душеприказчика Одена в раннем возрасте. Распространенная ошибка, которую совершают писатели – назначать литературного душеприказчика из числа современников. Понятно, почему они это делают: если кому-то можно доверить сочувственное отношение к трудам своим, то это, конечно, будет друг – а друзья, как правило, деликатные современники. Проблема же в том, что литературный душеприказчик умирает либо раньше писателя, либо вскоре после него. Мендельсон был преподавателем-доцентом в Йельском университете, когда он встретил Одена и поразил поэта знанием его работ. Назначив на эту должность молодого человека, Оден обеспечил вероятность пристального длительного периода внимания к своему творчеству. Поэту также досталась ученость и преданность, и то и другое крайне высокого порядка. Моя первая встреча с Эдвардом Мендельсоном произошла в письме, которое я получил от него через несколько лет после публикации моего романа о Ботсване «Женское детективное агентство № 1». Я тогда начинал новую серию книг, в которой главным героем был эдинбургский философ, моралистка Изабель Далхаузи, которая также была поклонницей произведений У. Х. Одена, и которая имела привычку раздумывать об Одене и цитировать его. Оден, кажется, мог многое сказать о дилеммах и проблемах, с которыми сталкивалась Изабель в свой ежедневной моральной жизни. Мендельсон заметил это и написал мне письмо, в котором указал, что, по его мнению, У. Х. Оден согласился бы с Мма Рамотсве – героиней моих романов о Ботсване – почти по всем вопросам. Слышать литературного душеприказчика Одена было несколько волнующе – почти так же приятно, как слышать самого поэта, что, увы, уже невозможно. Я написал в ответ и предложил встретиться, когда буду в следующий раз в Нью-Йорке, где Мендельсон является профессором английского языка в Колумбийском университете, за кофе или обедом. Он написал в ответ, что, по его мнению, это хорошая идея. Несколько месяцев спустя мы встретились в русской чайной комнате рядом с Карнеги-холлом. Эдвард был со своей женой Шерил, писательницей, с которой я делил издательство в Нью-Йорке, а я был с женой и одной из моих дочерей. В ходе встречи я спросил Эдварда, не хотел бы он появиться в качестве реального персонажа в моем следующем романе об Изабель Далхаузи. Он любезно согласился. Это и было должным образом сделано в следующем романе о Далхаузи. Он и Изабель обменялись письмами в этой книге, и Изабель подняла вопрос о возможном влиянии Бернса на одно из стихотворений Одена. Но затем, год спустя, в следующем романе об Изабель Далхаузи, Эдвард появился еще более существенно, приехав в Эдинбург, чтобы прочитать лекцию о роли невротической вины в творчестве Одена. В этой книге после лекции он отправляется на ужин в дом Изабель, где встречает несколько ее друзей. Мне нравилось создавать эту связь между вымыслом и реальностью, и мне действительно всегда нравилось описывать реальных персонажей в книгах (с их согласия, конечно, и всегда в позитивном свете). Но то, что последовало, продвинуло эту jeu d’esprit еще дальше. В следующем году я пригласил Эдварда Мендельсона приехать в Эдинбург, чтобы прочитать лекцию, которую он прочитал в книге. После этого он присоединился к нам на ужин с другими реальными людьми, которые появлялись, как друзья Изабель Далхаузи в романах. Реальная жизнь подражала вымыслу, но в этом случае вымысел предшествовал реальному событию – не то, что обычно можно было бы ожидать. Позже Мендельсон приехал в Эдинбург с более длительным визитом – как первый получатель стипендии, учрежденной Изабель Далхаузи, – и у нас была возможность провести время, говоря об отдельных стихах. Мне хотелось спросить Эдварда о многом, и он любезно объяснил смысл некоторых из наиболее неясных стихотворений. Мне, конечно, очень повезло, что я смог воспользоваться таким образом его знанием стихов, таких как «Если бы я мог рассказать тебе», но даже если бы у меня не было этой возможности, я бы смог найти изумительно изощренные объяснения в его критических работах. Мендельсон рассматривает «Хвалу известняку» не только как серию размышлений о пейзаже – и, несомненно, это так, – но также размышления о теле и о потребностях тела. Это, как он чувствует, лежит в основе стихотворения: плоть, и по мере развития стихотворения оно становится любовной лирикой. Тело всегда здесь: это наш дом, это то, где мы находимся. Мы можем отрицать это, мы можем пытаться подняться над физиологическими желаниями, которые внушает нам плоть, но в конечном итоге мы возвращаемся к ним. В конечном итоге мы являемся физическими существами. Ласковый, известняковый ландшафт – это мать. Признание этих требований плоти – это то, что делает Одена столь человечным поэтом. Есть много поэтов, особенно тех, кто предается написанию исповедальных стихов, которые готовы рассказать нам о своем особом опыте любви. Мы слушаем сочувственно и действительно можем быть тронуты или вдохновлены их прозрениями. Но немногие поэты выходят за рамки личного, когда говорят о любви. Они говорят, на самом деле, о том, что они чувствовали, когда были влюблены; Оден копает гораздо глубже. Он говорит о любви и плоти, как это может рассказать каждый нас – но он выходит за рамки конкретного опыта в определенном месте и времени, чтобы добраться до сути того, что мы есть. При этом, даже если он не уклоняется от самых сложных философских и теологических вопросов, поднятых нашим человеческим существованием, он все равно найдет все необходимое в самом непосредственном: в кишках живого, используя выражение, которое он использует в стихотворении Йейтсу. Это означает, что мы чувствуем, что понимаем стихи Одена, даже когда мы их не понимаем, или когда нам нужно изрядное количество подготовки, чтобы полностью оценить его отсылки и их смысл. Его забота о теле и его значении может стать микроскопической. Есть замечательное стихотворение, в котором Оден обращается к теме дрожжей, бактерий и вирусов, которые обитают на коже каждого из нас. «Новогоднее поздравление» адресовано этим микроорганизмам, вероятно, единственное стихотворение на английском языке, касающееся их невидимому присутствию. Жизнь этих крошечных существ опасна. Какими мифами, спрашивает Оден
жрецы этой фауны объясняют ураганы, которые приходят
дважды каждые двадцать четыре часа,
каждый раз, когда я одеваюсь или раздеваюсь,
когда, цепляясь за кератиновые плоты,
целые города сметены
и погибают в космосе, или Потоп,
который ошпаривает насмерть, когда я моюсь?
Это необычное стихотворение иногда возвращается мне, когда я задумчиво смотрю на человеческую кожу – на свою или чужую – как, я полагаю, мы все делаем время от времени. Его эффект заключается не только в том, чтобы возбудить определенное любопытство о том, как выглядит микромир (само стихотворение было вдохновлено чтением Оденом статьи в Scientific American), но и в том, чтобы заставить нас лучше осознать, кто мы есть. Мы – личности с надеждами и тщеславием, но мы также просто плоть, и колонизированная плоть в том числе. Снова мы видим проницательность Одена, когда он описывает наши физические качества и уязвимость, которая с ней связана. И это смиряет, в настоящем смысле этого несколько заношенного слова. «Хвала известняку» – это о крупномасштабном природном мире – земле, на которой мы живем; «Новогоднее поздравление» – о микроскопическом природном мире. А как насчет мира в обычном мирае животных? В стихах Одена много животных – довольно неожиданно, возможно. Мир Одена охватывает музыку, психологию и теологию, но никто бы не подумал, что там будет много животных. И все же они там есть, либо как второстепенные персонажи, либо, в более поздних стихах, как главный персонаж стихотворения. Много собак, возможно, наиболее известные в его известном стихотворении о банальности страдания «Музей изящных искусств», где «собаки продолжают свою собачью жизнь», в то время как маленькая, незаметная трагедия падения Икара в воду происходит на заднем плане. Удивительно, но для поэта, который персонифицирует всевозможные неодушевленные предметы (говорящие ручьи, камни и т. д.), лишь немногие из отсылок к животным являются антропоморфными. Собаки, кажется, олицетворяют анархию и угрозу, а иногда просто чистое изобилие. Иконография собак у Одена мало отличается от использования собак в живописи, где их иконографическая роль включает в себя приручение и верность. У меня в кабинете есть голландская картина, изображающая мальчика и его собаку. Там довольно много иконографических ссылок – песочные часы и копье являются очевидными. Но есть также собака, и нет сомнений в ее значимости. Собака стоит на задних лапах, ее передние лапы опираются на юбки мальчика (мальчику около шести лет, и в то время, семнадцатый век, маленьких мальчиков одевали в юбки); будущее мальчика намечается песочными часами, его дорогой одеждой и копьем; собака представляет товарищество и верность, которые помогут ему пройти через это будущее. Собаки Одена могут быть жестокими и шумными, но они также веселые и дружелюбные. В обращении Калибана к публике в «Море и зеркале» он упоминает «зеленое королевство, где паровые катки так же дружелюбны, как и сельские собаки». А в «Дурной ночи (лексическое упражнение)» мы видим, как Оден в игровой форме придумывает новое прилагательное для собак, принадлежащих «редким пастухам, с хмурыми лицами». Это «scaddle собаки», термин, который отправит всех нас в словарь, чтобы обнаружить, что scaddle, когда применяется к животному, означает плохо себя ведущего или пугливого. Sloomy, которое является одним из тех слов, значение которых мы чувствуем, что знаем, даже если мы этого не знаем – описывает внешний вид человека, сонного или вялого. Хотя это слово не употребляется повседневно, оно всплывает у Джона Клэра, который говорит: O’er pathless plains, at early hours, The sleepy rustic sloomy goes. (По бездорожным равнинам, в ранние часы, Сонный деревенский увалень идет). Картина достаточно ясна: sloomy кажется правильным для образа человека, идущего на работу в неподходящий час, но не совсем подходит современному скотоводу, которому придется быть энергичным, если он хочет выжить в механизированном сельском хозяйстве нашего века. В том же стихотворении Оден думает, что он завоюет нас строкой «far he must hirple». Это может многих заставить листать словарь, но не в Шотландии, где hirple – шотландское слово, которое используется повседневно. Оно означает «хромать», когда человек выглядит, как потянувший сухожилие. Scaddle собака наверняка hirple, если еe пугливость заставила перенапрячься и повредить лапу. Есть бесчисленное множество других примеров того, как Оден радовался использованию слов на грани этого убийственного вердикта архаичного словаря. Никогда не возникает впечатления, что эти слова используются показным образом: они там намеренно, и иногда, без сомнения, они выбираются не только из-за их доставлявшего удовольствие качества, но и потому, что они имеют нужное количество слогов для строки, и все же они никогда не используются, чтобы произвести впечатление. Скорее, они используются, чтобы выразить и разделить восторг поэта от огромного богатства английского языка. В мое собственном чтении Одена я пришел к слову widdershins (против часовой стрелки) и deasil (по часовой стрелке) – в «Озерах» он говорит, что
Коварные министры всегда должны встречаться там
Ибо, ходят ли они по часовой стрелке или против,
Тропа пригнет их плечи к одному жидкому центру,
Как двух старых ослов у колодца, пока они еле тащатся.
Подобное вещественное сострадание не гарантирует
Единение их армий, но может помочь.
хитрые иностранные министры
А еще есть вода в «Ручьях», которая высмеивает наши человеческие распри, противостоя одинаковым берегам и перемещая глину из Хуппим в Муппим и обратно каждый раз, когда вы крякаете. Сложность здесь не в кряканье – звукоподражательные слова или слова, близкие к звукоподражательным, обычно достаточно ясно передают свое значение, но Хуппим и Муппим? Библейская ссылка: это сыновья Вениамина, а не, как мы могли бы предположить по своему невежеству, детские куклы. Собаки, как и другие животные, встречаются с некоторой частотой в поздних поэмах Одена. Появление животных на этом этапе подчеркивает беспокойство, которое он долго питал, но которое сейчас вышло на первый план, с празднованием удобной определенности домашней жизни. Животные являются частью этой жизни, но они больше, чем просто мебель; у них есть своя собственная жизнь, и, в отличие от нас, эта жизнь протекает в гармонии с миром: они «от природы хороши» – используя фразу, которую Оден выбрал для описания здоровых растений и животных. Эта идея естественной доброты также поразительно присутствует в сцене одного из романов Айрис Мердок, «Ученик философа», в которой персонажи посещают собрание квакеров и все растроганы и морально вовлечены в прозрения того, что там говорится – все за исключением маленького спаниеля Зеда, которого тайно протащил мальчик, которому она принадлежала: собака, «состоящая из чистой доброты», неизменна. Оден написал «Разговаривая с собаками» в 1970 году. Это размышление о собачьих качествах, которое немедленно затронет струну души владельца собаки, который обратился, как все подобные люди иногда должны делать, к собаке за поддержкой или поощрением. И собаки никогда не подводят нас в этом отношении: они понимают, даже когда они так явно неспособны понять смысл того, что мы им говорим. Это, конечно, не главное; рассказ другу о своих проблемах не требует какой-либо критической оценки со стороны друга – в таких обстоятельствах мы действительно разговариваем сами с собой. Оден хорошо это выражает:
Вы способны быстрее чувствовать несчастье
без необходимости выслушивать унылые
подробности или кто виноват, в темные часы
ваше молчание может быть более полезным, чем многие
двуногие утешители.
Год спустя он написал «Разговаривая с мышами», стихотворение, которое перекликается с другим великим стихотворением о мышах, «Ода мыши» Роберта Бернса, написанным в 1785 году. Бернс размышляет о мыши, которую он, пахарь, потревожил во время вспашки поля, и делает широко цитируемое замечание, что «самые лучшие планы мышей и людей / gang aft agley (часто идут не так)» – как, несомненно, и происходит, от провала тривиального социального соглашения – плана встретиться за обедом, не состоявшегося из-за пробок на дороге до присутствия при неудачном запуске ракеты. Но в моей памяти застряли другие строки из этого стихотворения, строки с извинениями за то, что мы делаем с окружающими нас существами: «Мне искренне жаль, что власть человека / Разрушила социальный союз природы». Эти строки часто возвращаются ко мне с упреком, каждый раз, когда я делаю что-то, что резко обрывает жизнь какого-то крошечного существа: улитки непреднамеренно раздавленной ногой, паука, намеренно смытого в канализацию, что должно показаться ему цунами. Нам надобно быть равнодушными к смерти насекомых и других существ, если мы собираемся есть пищу из коммерчески выращенных культур, которые зависят от инсектицидов, не говоря уже о том, чтобы мы сами взбирались по пищевой цепочке, чтобы есть бекон или рыбу. Но мы прячем такие знания и забываем об ужасах бойни, с кровью и внутренностях и визге животных, когда мы с наслаждением беремся за бутерброд с курицей или гамбургер. «Разговор с мышами» Одена не отличается о стихотворения Бернса в его заботе об отношениях между человеком и мышью. Бернс разрушил мир мыши, когда его плуг прорезал ее крошечный дом; Оден, хотя и может жить в добрососедстве с двумя домашними мышами, не может позволить значительно увеличившемуся семейству мышей оставаться на свободе и прибегает к мышеловке, чтобы избавиться от них, что он и делает с успехом, фатально обманывая мышей, «которые никогда бы не поверили, что необычный предмет, относящийся к людям, может быть там для зловещей цели». У него не было таланта к убийству, продолжает он, но зачем же тогда убивать мышей? Ответ – тот, который возвращает нас к поведению государства: мыши были убиты:
Как домохозяева мы вели себя точно так же, как и каждое государство.
когда есть что-то, чего оно хочет, а ничтожные мешают.
Да, конечно, это случается, и мы все можем найти примеры этого в нашей жизни. Современный мир может быть немного более безопасным местом для «ничтожных» – развитие прав человека за последние полвека ушло далеко – но наклонности государства, о которых упоминает Оден, все еще наличествуют. В этом стихотворении, как и во многих других, малое ведет к большему; в повседневных деталях мы можем видеть очертания чего-то гораздо большего: большей истины, более глубокого понимания.
![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
