![[personal profile]](https://www.dreamwidth.org/img/silk/identity/user.png){kind=small}
Entry tags:
Д. Сэлинджер Совершенный день для рыбки с бананом
В гостинице находилось девяносто семь нью-йоркских рекламных агентов, и, потому что они монополизировали междугородные линии, девушке из 507-го пришлось ждать от полдня до почти половины третьего, чтобы позвонить. Но она не теряла времени, тем не менее. Она прочла статью в карманном издании женского журнала под заглавием «Секс - удовольствие или ад». Она вымыла расческу и кисточку. Она вывела пятно с юбки от бежевого костюма. Она переставила пуговицу на блузке фирмы Сакс. Она выщипнула два показавшихся волоса не родинке. Когда телефонистка наконец позвонила ей в комнату, она сидела у окна и уже почти заканчивала покрывать лаком ногти на левой руке. Это была девушка, которая ради телефонного звонка не откажется ни от чего. Она смотрела на телефон, словно он звонил, не прекращая, со времени, когда она достигла половой зрелости. И пока звонил телефон, она наносила лак кисточкой на палец, подчеркивая лунообразную линию. Потом она закрыла крышкой флакон для лака и, вставая, помахала в воздухе левой, влажной еще рукой, в воздухе. Другой, просохшей рукой, она подхватила переполненную пепельницу с подоконника и отнесла ее к прикроватной тумбочке, на которой стоял телефон. Она села на одну из двух застеленных кроватей и – это было после пятого или шестого звонка – взяла трубку.
— Алло, — сказала она, держа пальцы левой руки расставленными и подальше от белого шелкового халата, единственной одежды, исключая шлепанцы -– кольца остались в ванной.
— Могу соединить с Нью-Йорком, миссис Гласс, — сказала телефонистка.
— Спасибо, — сказала девушка и очистила место для пепельницы на прикроватной тумбочке.
В трубке послышался женский голос:
— Мюриель? Это ты?
Девушка чуть отвела трубку от уха:
— Да, мама. Как дела?
— Я до смерти за тебя волнуюсь. Почему ты не звонила? У тебя все в порядке?
— Я пробовала тебе звонить и вечером и позавчера. Но телефон тут…
— У тебя все в порядке, Мюриель?
Мюриель увеличила угол между трубкой и ухом.
— Все в порядке. Но мне жарко. Самый жаркий день во Флориде за…
— Почему ты не звонила? Я волновалась до…
— Мама, милая, не кричи на меня, я отлично тебя слышу, — сказала девушка. – Вчера вечером я звонила тебе два раза. И один раз после…
— Я уже говорила папе вчера, что ты, вероятно, позвонишь. Но, нет, он должен был… У тебя все в порядке, Мюриэль? Скажи мне правду.
— Я в порядке. Перестань меня спрашивать об этом, пожалуйста.
— Когда вы туда приехали?
— Я не знаю. В среду утром, рано.
— Кто вел машину?
— Он вел, — сказала девушка. — Только не волнуйся. Он вел осторожно. Я была поражена.
— Он вел? Мюриель, ты мне дала честное …
— Мама, — перебила дочь, — он вел очень осторожно. Фактически, меньше пятидесяти в час всю дорогу.
— А он не валял дурака с деревьями?
— Я же сказала, он вел осторожно, мама. Ну, пожалуйста. Я его упросила держаться белой линии, и всякое такое, и он понял, что имею ввиду, и держался. Он даже старался не смотреть на деревья, можно было сказать. Папа случайно не починил машину?
— Нет еще. Они хотят четыреста долларов только…
— Мама, Сеймур сказал папе, что сам заплатит. Нет причин …
— Что ж, посмотрим. А как он себя вел …в машине и вообще?
— Нормально! — сказала девушка.
— Он тебя не называл этим ужасным...?
— Нет. У него появилось новое.
— Какое?
— Да какая разница, мама?
— Мюриель, я хочу знать. Твой отец…
— Хорошо, хорошо! Он меня называет «Мисс божественная бродяжка с 1948 года», — сказала девушка и захихикала.
— Это не смешно, Мюриель. Совсем не смешно. Это ужасно. Это печально, на самом деле. Когда я думаю, как…
— Мама, — прервала девушка, — послушай меня. Помнишь ту книжку, он прислал мне из Германии? Ну, ты знаешь... эти немецкие стихи? Что я с ними сделала? Я ломаю …
— Она у тебя.
— Ты уверена? – спросила девушка.
— Конечно. То есть она у меня. У Фредди в комнате. Ты ее оставила, а у меня нет места… Почему? Она ему нужна?
— Нет. Но он про нее спрашивал, когда мы сюда ехали. Хотел узнать прочла ли я.
— Но она немецкая!
— Да, дорогая. Но какая разница? — сказала девушка, скрещивая ноги. — Он говорит, что стихи написаны единственным великим поэтом столетия. Он сказал, что мне хотя бы надо достать перевод или что-то в этом роде. Или выучить язык, если хочешь!
— Ужасно. Ужасно! Нет, это печально… Твой папа вчера вечером говорил…
— Одну секунду, мама! — сказала дочь. Она пошла к окну за сигаретами, зажгла одну и вернулась к кровати.
— Мама? — сказала она, вдыхая дым.
— Мюриель, послушай меня.
— Я слушаю.
— Твой папа говорил с доктором Сивецким…
— О? — сказала девушка.
— Он все ему рассказал. По крайней мере, сказал, что все … ты знаешь папу. Деревья. И про дела с окном. И про ужасное, что он сказал бабушке о ее планах на умирание. И что он сделал с этими прелестными открытками из Бермуд…все.
— И? — сказала дочь.
— Да. Во-первых, он сказал, что, когда армия выпустила его из госпиталя, это было идеальное преступление, честью клянусь. Он определенно сказал твоему папе, что не исключено, и довольно сильно не исключено, что Сеймур совершенно может потерять над собой контроль. Честью клянусь.
— В гостинице есть психиатр, — сказала девушка.
— Кто? Как его фамилия?
— Не помню. Ризер или что-то в этом роде. Вроде очень хорош.
— Никогда не слышала о нем.
— Ну, в любом случае, он вполне хорош.
— Не дерзи мне, Мюриель, пожалуйста! Мы очень за тебя волнуемся. Твой папа даже хотел послать тебе вчера телеграмму, чтобы ты вернулась домой, между прочим…
— Нет, мам, не сейчас.
— Мюриель. Слово чести. Доктор Сивецкий сказала, что Сеймур может окончательно потерять контр…
— Я только что приехала, мама. Это первый отдых за годы, и я не собираюсь все паковать и возвращаться, — сказала девушка. — Да и не могу сейчас ехать. Я так обгорела, что еле хожу.
— Ты так обгорела? Разве ты не пользовала ту бутылочку «Бронзы», которую я положила в чемодан? Я положила в …
— Пользовала. Но обгорела.
— Это ужасно. Где ты обожглась?
— Вся, дорогая, вся.
— Это ужасно.
— Я выживу.
— Скажи, а ты говорила с этим психиатром?
— Да, в каком-то смысле.
— Что он сказал? И где в это время был Сеймур?
— В «Океанском Зале», играл на пианино. Он оба вечера играл на пианино с тех пор, как мы здесь.
— И что же сказал врач?
— О, ничего особенного. Он сам заговорил со мной. Я сидела рядом с ним, когда мы играли в «бинго» вчера вечером, и он меня спросил, не мой ли муж играет на пианино в соседней комнате? Я сказала, да, мой, и он спросил меня не болел ли Сеймур недавно, или что-то в этом роде. Тогда я сказала…
— А почему он спросил?
— Не знаю, мама. Наверно, потому, что Сеймур такой бледный и тому подобное. В общем, после «бинго» он и его жена спросили не составлю ли я им компанию, и не выпить ли нам. Я согласилась. Жена у него ужасна. Помнишь то кошмарное вечернее платье, что мы видели в витрине у Бонвита? Ты сказала, что для такого платья нужна тоненькая, тоненькая…
— Зеленое?
— Она была в нем. А эти бедра. Она допытывалась, не родня ли Сеймур той Сюзанне Гласс, у которой мастерская на Мэдисон-авеню…шляпная!
— Но что он сказал? Этот доктор.
— Да так, ничего особенного, правда же. Я хочу сказать, что мы сидели в баре и всякое такое. Было ужасно шумно.
— Да, но ты…ты рассказала ему, что он пытался сделать с бабушкиным креслом?
— Нет, мама, я не сильно вдавалась в детали, — сказала девушка. — Но у меня будет шанс поговорить опять. Он целый день в баре.
— А он не говорил, что думает, что есть шанс, что он может опять… ты понимаешь… повести себя странно или как-то? Да сделать что-нибудь с тобой!
— Не совсем, — сказала девушка. — Ему для этого нужно больше фактов, мама. Им надо знать о твоем детстве…все это. Я же сказала, что мы почти не говорили, там было слишком шумно,
— Хорошо. А как твое синее пальто?
— В порядке. Я вытащила плечики.
— А как одеваются в этом году?
— Ужасно. Но не от мира сего. Ты видишь блестки… на всем.
— А как номер?
— В порядке, в порядке, но не более того. Мы не смогли занять номер, в котором жили до войны, — сказала девушка.
— Публика в этом году кошмарная. Ты бы посмотрела, с кем мы сидим рядом за обедом. За соседним столиком. Вид такой, будто они ехали сюда на грузовике.
— Да уж, так везде. Как твоя балерина?
— Она слишком длинная. Я же тебе говорила, что слишком длинная.
— Мюриель, спрошу в последний раз… у тебя на самом деле все порядке?
— Да, мама, — сказала девушка. — И это в девяностый раз.
— И ты не хочешь вернуться домой?
— Нет, мама.
— Твой папа вечером сказал, что он более, чем готов заплатить за это, если уедешь куда-нибудь сама и обдумаешь все. Ты можешь отправиться в прелестный круиз. Мы думаем…
— Нет, спасибо, — сказала девушка сняв ногу с ноги, — Мама, этот разговор влетит в…
— Когда я думаю, как ты ждала этого мальчика всю войну… я хочу сказать обо всех этих сумасшедших женушках, которые…
— Мама, давай повесим трубки. Сеймур может прийти в любую минуту…
— А где он?
— На пляже.
— На пляже? Один? Он хорошо себя ведет на пляже?
— Мама, — сказала девушка, - ты говоришь про него, словно он беснующийся маньяк…
— Я ничего такого не говорю, Мюриель.
— Но звучишь именно так. Я хочу сказать, что все что он делает на пляже, это лежит. Даже халат не снимает.
— Не снимает халат? Почему?
— Не знаю. Думаю, потому, что он такой бледный.
— Боже мой, ему необходимо солнце! Ты не можешь его заставить?
— Ты же знаешь Сеймура, — сказала девушка и снова скрестила ноги. — Он говорит, что не хочет, чтобы куча дураков смотрела на его татуировку.
— Но у него нет никакой татуировки! Или он в армии себе наколол?
— Нет, мама, нет, дорогая, — сказала девушка и встала. — Слушай, давай я тебе позвоню завтра.
— Мюриель. А теперь слушай меня.
— Да, мама, — сказала девушка, перенеся вес на правую ногу.
— Позвони немедленно, как только он скажет или сделает что-нибудь странное, — ну, ты меня понимаешь, что я имею ввиду. Слышишь?
— Мама, но я не боюсь Сеймура.
— Мюриель, я хочу, чтобы ты пообещала.
— Хорошо. Обещаю. До свидания, мама, — сказала девушка. — Передай папе, что я его люблю.
И повесила трубку.
— Сел в море глаз, — сказала Сибилла Карпентер, жившая в гостинице с мамой. — Ты видела, сел в море глаз?
— Киска, перестань это говорить. Ты сводишь маму с ума.
Миссис Карпентер наносила масло от загара на плечи Сибиллы, а потом растирала его по нежным, словно крылья, лопаткам. Сибилла сидела не совсем надежно на огромном надутом пляжном мяче лицом к океану. На ней был светло-желтый, раздельный купальник, хотя одна часть его ей вряд ли понадобится еще лет девять или десять.
— Это же просто обычный шелковый носовой платок…видно же если подойти поближе, — сказала женщина в кресле рядом с миссис Карпентер. — Хотела бы я знать, как она его завязала. Это действительно мило.
— Да, выглядит мило, — согласилась миссис Карпентер. — Сибилла, не двигайся, киска.
— Ты видела, сел в море глаз? — спросила Сибилла.
— Миссис Карпентер вздохнула.
— Хорошо, — сказала она. Она завинтила крышку на бутылочке с маслом. — Беги теперь, киска, играй. Мама пойдет в отель и выпьет мартини с миссис Хаббл. Я принесу тебе оливку.
Освободившись, Сибилла немедленно побежала к пляжу; а потом пошла к Рыбачьему павильону. Остановившись только для того, чтобы сунуть ногу в мокрую развалину крепости, она скоро была уже далеко от места, зарезервированного для постояльцев гостиницы. Она прошла около мили и вдруг помчалась в сторону к песчаной части берега. И резко остановилась, когда оказалась рядом с молодым человеком, лежащим на спине.
— Пойдешь купаться, Сел-в море- Глаз? — спросила она.
Молодой человек вздрогнул, рука двинулась к отворотам махрового халата. Он перевернулся на живот, скрученное полотенце упало с его глаз, и скосился на Сибиллу.
— Эй, привет, Сибилла.
— Ты пойдешь в воду?
— Я ждал тебя, — сказал молодой человек. — Что нового?
— Что? — спросила Сибилла.
— Что нового? Что в программе?
— Мой папа завтра прилетит на найриплане! — сказала Сибилла, разбрасывая ногой песок.
— Только не в лицо, малыш! — сказал молодой человек, положив руку на лодыжку Сибиллы. — Самое время твоему папе приехать. Я жду его с часу на час. Да, с часу на час.
— А где та леди? — спросила Сибилла.
— Та леди? — Молодой человек стряхнул песок с редких волос. — Трудно сказать, Сибилла. Она может быть в одном из тысячи мест. У парикмахера. Красится в каштановый цвет. Или делает куклы для бедных детей у себя в комнате.
Лежа теперь на животе, он сжал кулаки, поставил один на другой и опер на них подбородок.
— Ты лучше спроси меня еще что-нибудь, Сибилла — сказал он. — Красивый на тебе купальник. Если мне хоть что-то нравится, так это синий купальник.
— Алло, — сказала она, держа пальцы левой руки расставленными и подальше от белого шелкового халата, единственной одежды, исключая шлепанцы -– кольца остались в ванной.
— Могу соединить с Нью-Йорком, миссис Гласс, — сказала телефонистка.
— Спасибо, — сказала девушка и очистила место для пепельницы на прикроватной тумбочке.
В трубке послышался женский голос:
— Мюриель? Это ты?
Девушка чуть отвела трубку от уха:
— Да, мама. Как дела?
— Я до смерти за тебя волнуюсь. Почему ты не звонила? У тебя все в порядке?
— Я пробовала тебе звонить и вечером и позавчера. Но телефон тут…
— У тебя все в порядке, Мюриель?
Мюриель увеличила угол между трубкой и ухом.
— Все в порядке. Но мне жарко. Самый жаркий день во Флориде за…
— Почему ты не звонила? Я волновалась до…
— Мама, милая, не кричи на меня, я отлично тебя слышу, — сказала девушка. – Вчера вечером я звонила тебе два раза. И один раз после…
— Я уже говорила папе вчера, что ты, вероятно, позвонишь. Но, нет, он должен был… У тебя все в порядке, Мюриэль? Скажи мне правду.
— Я в порядке. Перестань меня спрашивать об этом, пожалуйста.
— Когда вы туда приехали?
— Я не знаю. В среду утром, рано.
— Кто вел машину?
— Он вел, — сказала девушка. — Только не волнуйся. Он вел осторожно. Я была поражена.
— Он вел? Мюриель, ты мне дала честное …
— Мама, — перебила дочь, — он вел очень осторожно. Фактически, меньше пятидесяти в час всю дорогу.
— А он не валял дурака с деревьями?
— Я же сказала, он вел осторожно, мама. Ну, пожалуйста. Я его упросила держаться белой линии, и всякое такое, и он понял, что имею ввиду, и держался. Он даже старался не смотреть на деревья, можно было сказать. Папа случайно не починил машину?
— Нет еще. Они хотят четыреста долларов только…
— Мама, Сеймур сказал папе, что сам заплатит. Нет причин …
— Что ж, посмотрим. А как он себя вел …в машине и вообще?
— Нормально! — сказала девушка.
— Он тебя не называл этим ужасным...?
— Нет. У него появилось новое.
— Какое?
— Да какая разница, мама?
— Мюриель, я хочу знать. Твой отец…
— Хорошо, хорошо! Он меня называет «Мисс божественная бродяжка с 1948 года», — сказала девушка и захихикала.
— Это не смешно, Мюриель. Совсем не смешно. Это ужасно. Это печально, на самом деле. Когда я думаю, как…
— Мама, — прервала девушка, — послушай меня. Помнишь ту книжку, он прислал мне из Германии? Ну, ты знаешь... эти немецкие стихи? Что я с ними сделала? Я ломаю …
— Она у тебя.
— Ты уверена? – спросила девушка.
— Конечно. То есть она у меня. У Фредди в комнате. Ты ее оставила, а у меня нет места… Почему? Она ему нужна?
— Нет. Но он про нее спрашивал, когда мы сюда ехали. Хотел узнать прочла ли я.
— Но она немецкая!
— Да, дорогая. Но какая разница? — сказала девушка, скрещивая ноги. — Он говорит, что стихи написаны единственным великим поэтом столетия. Он сказал, что мне хотя бы надо достать перевод или что-то в этом роде. Или выучить язык, если хочешь!
— Ужасно. Ужасно! Нет, это печально… Твой папа вчера вечером говорил…
— Одну секунду, мама! — сказала дочь. Она пошла к окну за сигаретами, зажгла одну и вернулась к кровати.
— Мама? — сказала она, вдыхая дым.
— Мюриель, послушай меня.
— Я слушаю.
— Твой папа говорил с доктором Сивецким…
— О? — сказала девушка.
— Он все ему рассказал. По крайней мере, сказал, что все … ты знаешь папу. Деревья. И про дела с окном. И про ужасное, что он сказал бабушке о ее планах на умирание. И что он сделал с этими прелестными открытками из Бермуд…все.
— И? — сказала дочь.
— Да. Во-первых, он сказал, что, когда армия выпустила его из госпиталя, это было идеальное преступление, честью клянусь. Он определенно сказал твоему папе, что не исключено, и довольно сильно не исключено, что Сеймур совершенно может потерять над собой контроль. Честью клянусь.
— В гостинице есть психиатр, — сказала девушка.
— Кто? Как его фамилия?
— Не помню. Ризер или что-то в этом роде. Вроде очень хорош.
— Никогда не слышала о нем.
— Ну, в любом случае, он вполне хорош.
— Не дерзи мне, Мюриель, пожалуйста! Мы очень за тебя волнуемся. Твой папа даже хотел послать тебе вчера телеграмму, чтобы ты вернулась домой, между прочим…
— Нет, мам, не сейчас.
— Мюриель. Слово чести. Доктор Сивецкий сказала, что Сеймур может окончательно потерять контр…
— Я только что приехала, мама. Это первый отдых за годы, и я не собираюсь все паковать и возвращаться, — сказала девушка. — Да и не могу сейчас ехать. Я так обгорела, что еле хожу.
— Ты так обгорела? Разве ты не пользовала ту бутылочку «Бронзы», которую я положила в чемодан? Я положила в …
— Пользовала. Но обгорела.
— Это ужасно. Где ты обожглась?
— Вся, дорогая, вся.
— Это ужасно.
— Я выживу.
— Скажи, а ты говорила с этим психиатром?
— Да, в каком-то смысле.
— Что он сказал? И где в это время был Сеймур?
— В «Океанском Зале», играл на пианино. Он оба вечера играл на пианино с тех пор, как мы здесь.
— И что же сказал врач?
— О, ничего особенного. Он сам заговорил со мной. Я сидела рядом с ним, когда мы играли в «бинго» вчера вечером, и он меня спросил, не мой ли муж играет на пианино в соседней комнате? Я сказала, да, мой, и он спросил меня не болел ли Сеймур недавно, или что-то в этом роде. Тогда я сказала…
— А почему он спросил?
— Не знаю, мама. Наверно, потому, что Сеймур такой бледный и тому подобное. В общем, после «бинго» он и его жена спросили не составлю ли я им компанию, и не выпить ли нам. Я согласилась. Жена у него ужасна. Помнишь то кошмарное вечернее платье, что мы видели в витрине у Бонвита? Ты сказала, что для такого платья нужна тоненькая, тоненькая…
— Зеленое?
— Она была в нем. А эти бедра. Она допытывалась, не родня ли Сеймур той Сюзанне Гласс, у которой мастерская на Мэдисон-авеню…шляпная!
— Но что он сказал? Этот доктор.
— Да так, ничего особенного, правда же. Я хочу сказать, что мы сидели в баре и всякое такое. Было ужасно шумно.
— Да, но ты…ты рассказала ему, что он пытался сделать с бабушкиным креслом?
— Нет, мама, я не сильно вдавалась в детали, — сказала девушка. — Но у меня будет шанс поговорить опять. Он целый день в баре.
— А он не говорил, что думает, что есть шанс, что он может опять… ты понимаешь… повести себя странно или как-то? Да сделать что-нибудь с тобой!
— Не совсем, — сказала девушка. — Ему для этого нужно больше фактов, мама. Им надо знать о твоем детстве…все это. Я же сказала, что мы почти не говорили, там было слишком шумно,
— Хорошо. А как твое синее пальто?
— В порядке. Я вытащила плечики.
— А как одеваются в этом году?
— Ужасно. Но не от мира сего. Ты видишь блестки… на всем.
— А как номер?
— В порядке, в порядке, но не более того. Мы не смогли занять номер, в котором жили до войны, — сказала девушка.
— Публика в этом году кошмарная. Ты бы посмотрела, с кем мы сидим рядом за обедом. За соседним столиком. Вид такой, будто они ехали сюда на грузовике.
— Да уж, так везде. Как твоя балерина?
— Она слишком длинная. Я же тебе говорила, что слишком длинная.
— Мюриель, спрошу в последний раз… у тебя на самом деле все порядке?
— Да, мама, — сказала девушка. — И это в девяностый раз.
— И ты не хочешь вернуться домой?
— Нет, мама.
— Твой папа вечером сказал, что он более, чем готов заплатить за это, если уедешь куда-нибудь сама и обдумаешь все. Ты можешь отправиться в прелестный круиз. Мы думаем…
— Нет, спасибо, — сказала девушка сняв ногу с ноги, — Мама, этот разговор влетит в…
— Когда я думаю, как ты ждала этого мальчика всю войну… я хочу сказать обо всех этих сумасшедших женушках, которые…
— Мама, давай повесим трубки. Сеймур может прийти в любую минуту…
— А где он?
— На пляже.
— На пляже? Один? Он хорошо себя ведет на пляже?
— Мама, — сказала девушка, - ты говоришь про него, словно он беснующийся маньяк…
— Я ничего такого не говорю, Мюриель.
— Но звучишь именно так. Я хочу сказать, что все что он делает на пляже, это лежит. Даже халат не снимает.
— Не снимает халат? Почему?
— Не знаю. Думаю, потому, что он такой бледный.
— Боже мой, ему необходимо солнце! Ты не можешь его заставить?
— Ты же знаешь Сеймура, — сказала девушка и снова скрестила ноги. — Он говорит, что не хочет, чтобы куча дураков смотрела на его татуировку.
— Но у него нет никакой татуировки! Или он в армии себе наколол?
— Нет, мама, нет, дорогая, — сказала девушка и встала. — Слушай, давай я тебе позвоню завтра.
— Мюриель. А теперь слушай меня.
— Да, мама, — сказала девушка, перенеся вес на правую ногу.
— Позвони немедленно, как только он скажет или сделает что-нибудь странное, — ну, ты меня понимаешь, что я имею ввиду. Слышишь?
— Мама, но я не боюсь Сеймура.
— Мюриель, я хочу, чтобы ты пообещала.
— Хорошо. Обещаю. До свидания, мама, — сказала девушка. — Передай папе, что я его люблю.
И повесила трубку.
— Сел в море глаз, — сказала Сибилла Карпентер, жившая в гостинице с мамой. — Ты видела, сел в море глаз?
— Киска, перестань это говорить. Ты сводишь маму с ума.
Миссис Карпентер наносила масло от загара на плечи Сибиллы, а потом растирала его по нежным, словно крылья, лопаткам. Сибилла сидела не совсем надежно на огромном надутом пляжном мяче лицом к океану. На ней был светло-желтый, раздельный купальник, хотя одна часть его ей вряд ли понадобится еще лет девять или десять.
— Это же просто обычный шелковый носовой платок…видно же если подойти поближе, — сказала женщина в кресле рядом с миссис Карпентер. — Хотела бы я знать, как она его завязала. Это действительно мило.
— Да, выглядит мило, — согласилась миссис Карпентер. — Сибилла, не двигайся, киска.
— Ты видела, сел в море глаз? — спросила Сибилла.
— Миссис Карпентер вздохнула.
— Хорошо, — сказала она. Она завинтила крышку на бутылочке с маслом. — Беги теперь, киска, играй. Мама пойдет в отель и выпьет мартини с миссис Хаббл. Я принесу тебе оливку.
Освободившись, Сибилла немедленно побежала к пляжу; а потом пошла к Рыбачьему павильону. Остановившись только для того, чтобы сунуть ногу в мокрую развалину крепости, она скоро была уже далеко от места, зарезервированного для постояльцев гостиницы. Она прошла около мили и вдруг помчалась в сторону к песчаной части берега. И резко остановилась, когда оказалась рядом с молодым человеком, лежащим на спине.
— Пойдешь купаться, Сел-в море- Глаз? — спросила она.
Молодой человек вздрогнул, рука двинулась к отворотам махрового халата. Он перевернулся на живот, скрученное полотенце упало с его глаз, и скосился на Сибиллу.
— Эй, привет, Сибилла.
— Ты пойдешь в воду?
— Я ждал тебя, — сказал молодой человек. — Что нового?
— Что? — спросила Сибилла.
— Что нового? Что в программе?
— Мой папа завтра прилетит на найриплане! — сказала Сибилла, разбрасывая ногой песок.
— Только не в лицо, малыш! — сказал молодой человек, положив руку на лодыжку Сибиллы. — Самое время твоему папе приехать. Я жду его с часу на час. Да, с часу на час.
— А где та леди? — спросила Сибилла.
— Та леди? — Молодой человек стряхнул песок с редких волос. — Трудно сказать, Сибилла. Она может быть в одном из тысячи мест. У парикмахера. Красится в каштановый цвет. Или делает куклы для бедных детей у себя в комнате.
Лежа теперь на животе, он сжал кулаки, поставил один на другой и опер на них подбородок.
— Ты лучше спроси меня еще что-нибудь, Сибилла — сказал он. — Красивый на тебе купальник. Если мне хоть что-то нравится, так это синий купальник.