alsit25: (alsit)
Мне куропатку бы, доктор, надо,
Коротконогую, с толстым задом,
И эндоморфа с нежной рукой,
Кто никогда не скажет – какой
Вред причиняю себе я во зло,
Но, если время мое пришло,
То, поморгав, оторвет от груди :
«Должен, и все тут, ложись, отходи».




Оригинал:
https://www.poemhunter.com/poem/give-me-a-doctor-2/
alsit25: (alsit)
Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом,
Как помнит добрый Государь отверженных своих,
У моря синего всегда высок зеленый холм.

Подпрыгнул Черный Человек за бузины кустом,
Встал на ноги , махнул рукой и сгинул в тот же миг.
Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

Вот Ведьма плавится, крича , под солнечным лучом,
В ней жизнь мелеет на глазах, как в знойный день родник.
У моря синего всегда высок зеленый холм.

На перекрестке осенил меня Старик перстом
И слезы счастья бороздят его иссохший лик.
Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.

Меня, целуя, он будил и не жалел о том,
В лучах сияли паруса, глаза и сердолик.
У моря синего всегда высок зеленый холм.

Как дети в хороводе, мы повязаны кругом,
Чтоб хлад забвения в наш сад из мрака не проник.
Мой милый мне принадлежит, как в зеркале пустом.
У моря синего всегда высок зеленый холм.


Оригинал:


https://www.poemhunter.com/poem/miranda-2/
alsit25: (alsit)
Тайное стало явным, как это случалось всегда ,
Рассказ восхитительный вызрел, чтоб близкому другу: "О, да!-
В сквере за чашкою чая, ложечкой тонкой звеня -
В омуте черти, милый, и дыма нет без огня".

За трупом в резервуаре, за призраком бледным в петле,
За леди, танцующей в зале, за пьяным беднягой в седле,
За взглядом усталым, за вздохом, мигренью, прошедшей враз
Всегда скрывается нечто, не то, что высмотрит глаз.

Ибо, вдруг, голос высокий запоет с монастырской стены,
Гравюры охотничьи в холле, запах кустов бузины,
Крокетные матчи летом, кашель, пожатье руки,
Всегда существуют секреты, сокрытые эти грехи.


Оригинал:

http://writersalmanac.publicradio.org/index.php?date=2006/03/19






alsit25: (alsit)
Слыша о жатве, сгнившей в долинах,
Видя с околиц бесплодные горы,
За перевалом сходящие в воды,
Зная - потонут открывшие остров,
Чтим строителей голодавших градов,
Чья слава есть образ нашей печали,

Подобья не знавшей в их печали,
Гнавшей несчастных в этих долинах
Мечтавших бродить средь ученых градов,
И диких коней бросавших на горы,
И корабли разбивавших об остров,
Образ зеленого не пришедшим в воды.

У рек они строили, и ночами воды
Бежали у окон, утолив их печали,
Каждая в русле зачинала остров,
Где каждый день танцевал в долинах,
Деревья зеленым скрывали горы,
Невинна любовь вдали этих градов.

Снова заря, а они еще в градах,
Прекрасная тварь не покинула воды,
Еще полнятся золотом эти горы,
Но голод был более близкой печалью,
Хотя поселянам, хандрящим в долинах,
Пилигримы, мерцая, начертали остров….

«Боги, - они обещали, - покинут остров
Нас навестят, не минуют градов
Время оставить злосчастью долины
И с ними уплыть в зеленые воды
Рядом сидеть, забывая печали,
Тени на жизни отбросят горы».

Много трусливых впитали горы,
Их покорявших, чтоб взглянуть на остров,
Много бесстрашных прибрали печали,
Их не покинув и в найденных градах.
Многих беспечных вобрали воды,
Много несчастных не покинут долины.

Это наша печаль. Избыть ее? Воды
Будут хлестать, орошать эти горы, эти долины
Отстроим мы грады, а не мечты про остров.

Оригинал:
http://homes.chass.utoronto.ca/~ian/paysage.html



Извлечение по поводу этой сестины из книги Д. Фуллера « Комментарии к У. Одену».

Это была вторая опубликованная Оденом сестина. Уильям Эмпсон жаловался, что способность воспринимать такую значительную форму, как сестина, была утрачена со времен Сидни, чью двойную сестину в «Аркадии»* он обсуждал однажды в « Семь типов двусмысленности» 1930 г. Глава 1 . Сестина Одена разделяет с Сиднеевской два из шести ключевых слов. У Сидни – горы, долины, леса, музыка, утро, вечер, у Одена – долины, горы, воды, острова, города, печаль и то, что он ее написал, выглядит, следовательно, как сознательная попытка опровергнуть Эмпсона. Однако, как и в ранней сестине в «Ораторах» мы сталкиваемая со сложной разработкой концепции ключевых слов, скорее, как аллегорий, чем эмоций, и тогда это стихотворение - искусное упражнение в многозначности многих используемых символов.
Наиболее интересный аспект отхода от Сидни заключается в выборе Оденом самых интересных ключевых слов. Эмпсон обратил внимание на кумулятивной эффект структуры сестины у Сидни, и заключил: « Вот что происходит, когда недовольство окончательно вышло на свет… весь непрерывный ряд чувств по поводу локального пейзажа, все в нем, что само собой разумеется, все зачислено в печали и вколачивается в головы , одинаково страстно».
Хотя Оден уже использовал « печаль», как ключевое слово в неопубликованной сестине в 1930 году - « Обновление традиционного гнева в покое», я думаю, что это Эмпсоновское « зачислено в печали», и заставляющего его использовать «печаль» здесь так, как он это делает, и что дает ему идею описать « локальный пейзаж», становится « единой страстью в головах» в концепции 'Paysage moralisé'. Что наиболее примечательного в природе этой печали, это то, что она разрастается от простой влюбленности аркадских пастухов в печаль, подобную тревоге или «беспокойству», которая представляет для Одена основную духовную ипостась человека. Переходя к этому возвышенному значению, можно отдаленно предположить, что Оден находился под влиянием Хайдеггера, с его Sorge в «Sein und Zeit», ( Беспокойство в « Бытии и Времени), а конкретно в поразительном значимом использовании этого слова в коде, хотя он мог быть знаком с переводом Паундом старо – английского слова sorge в «Мореплавателе» (строка 42 – страх, беспокойство), как «печаль».
Оден также позаимствовал у Сидни естественно напрашивающиеся пары ключевых слов с соответствующими значениями. У Сидни это противопоставление мест ( горы/долины) и противопоставление времен ( утро/вечер), уместное в пасторальной жизни, поскольку леса находятся за миром, окруженным забором, возделанным и одомашненным свирелью орфического пастуха – поэта. Строфы сестины, подобно стрелкам компасов, создают образы пересекающихся окружностей с тремя двустишьям, каждое из которых представляет новый порядок ключевых слов, создавая их единство. После шести строф порядок возвращается, конечно, к исходным противопоставлениям и в исходный порядок.
Структура стихотворения, без сомнения, в известной степени, несет исторический подтекст, заход на менее двусмысленный « «Монумент Городу», часть вторая, но именно там исчерпывающая тяга к точным определениям и уточнениям их препятствует пониманию в деталях ключевой концепции раннего стихотворения, хотя относительный неуспех его героев – основателей градов и художников – пророков описан вполне определенно. Долины и места отеческие, где герои еще не потеряли цельность, представляют и предоставляют защиту, материнскую или эротическую, как пребывание во чреве. Горы могут быть фаллическим образом, как в цикле сонетов «Путь». В самом деле, долины и горы рядом представляют женские и мужские принципы (Как у Лоуренса, луна и солнце), которые и определяют поступки человека. Однако, стихотворение настаивает на характеристиках – долины это удел несчастных( строфа 5), отказывающихся их покидать ( строфа 6) , места, где гниет жнивье ( строфа 1) и где селяне хандрят ( строфа 4) это могут быть места, где цивилизация сохраняется ( строфа 2) и места ностальгических мечтаний (строфа 3) , хотя мечтания подобного рода почти определено иллюзорны. Горы также представлены в этих ложных мечтаниях (строфа 3) , но обычно они неплодородны ( строфа 1) , неразработанные ( строфа 4) или это места поражений ( строфа 6), преследующие, как сожаления, где изначальные импульсы забыты ( строфа 2).
Можно ожидать такого негативного отношения к цивилизационному пути Истории, ибо оно характеризует неугомонность человека и его неопределенных целей, как и противоположное – побуждение к одиночеству, изоляции (остров) и к общению, стадности (град), что и отражает парадокс возможности социального существования людей. Острова это места загадочного происхождения (строфа 5 и 6) и столь же таинственного назначения ( строфы 1, 3 и 4) , но это также места, которые желают быть спасенными (строфа 2). Вероятно, потому что они представляют опасность солипсизма или невозможной мечты побега из общества. Человек не может бежать города (строфа 4) . Города невозможно спасти (строфа 5). Их основатели ожидали, что это будут средоточия культуры (строфа 2), но теперь это места, символизирующие вину (строфа 3), голод ( строфа 1) и невозможность счастья ( строфа 6).
Что же тогда в стихотворение дает надежду? Воды это средство, обусловливающее остров, и, следовательно, причина ускоряющегося развития индивидуального духа человека. Однако, уже при первом неожиданном появлении острова в первой строфе, роль вод кажется двусмысленно раздвоенной, и чтобы подержать стерильность в предыдущей строке, и чтобы приглушить рассказ о путешествии в следующих строках. На самом деле мы сталкиваемся со сценарием «Бесплодной Земли » Элиота в миниатюре. В последующих строфах, так или иначе, медиум поэтической магии, и конкретно в строфе 3, раскрывается, появившись один раз, когда река возвращает печаль эротической меланхолии стихотворению Сидни, и вряд ли тут можно ошибиться. От «Контроль над проходами был ключом» до «Хвала Известняку» текущие воды для Одена – символ веры в любовь. Относительное постоянство этого ключевого слова в сестине готовит нас к коде, где оно требует (как потом в « На лугу на ложе я лежал» - стихотворении, написанном в следующем месяце), орошать и уничтожать, чтобы град можно было восстановить, вернуть сексуальную гармонию и на том изоляция индивида закончится.
Если тени Элиота и, возможно, Тениссона и Бодлера посетили начало стихотворения, то далее пришла очередь Хопкинса, и его присутствие, возможно, наиболее примечательно в поднимающемся и ускоряющемся движении сестины. Достигнув абсолютных высот языка, чтобы выразить раздумья, навеянные водами, Оден
сознательно или полу-сознательно, но безошибочно повторяет эхом горьковато – сладкий смысл и всепоглощающее убеждение в необходимости распятия Христа у Хопкинса в аналогии тёрна в восьмой строфе « Крушения Германии»:

Как ухоженный плющ – ошарашенный тёрн/Будет, прижатый губами к плоти-вспышке,/Вспыхивать! – Воспламеняя человека, и суть его в нем, горькую или сладкую/
До краев во мгновение, полностью! Ближе потом, последний или первый/
К герою Голгофы, к Христу: разве нога/спрашивает о смысле этого, желания этого, несмотря на опасность, - но люди ходят.

Из сказанного не следует, что мы настаиваем, что образ вод, недвусмысленно сакраментален, но определенно кажется, что Видение Агапе стоит за стихотворением. А « Лежал на лугу я на ложе» подсказывает, что не только в одном стихотворении Оден отсылает к природе христианских обрядов. Свидетельство того, что здесь наличествует христианский подтекст можно найти в самом тексте, и в том, что заголовок был добавлен в 1945 году, после того, как Оден написал Рилькианский , и определённо включающий христианские мотивы, цикл сестин « Кайрос и Логос», очерчивая различные исторические аспекты откровения, и то, как человек не в состоянии справиться с открывшейся истиной.
Критики ( т.е. Спир, и Блэйер) приписывают создание жанра аллегорического пейзажа самому Рильке, следуя замечанию Одена в « Новой Республике» в 1939 году ( «Один из наиболее характерных приемов Рильке это представление жизни человеческой в терминах, описывающих пейзаж»). Однако, несмотря на очевидный долг Рильке со стороны Одена, выглядит вероятным, что название 'Paysage Moralisé', на самом деле отсылает к знаменитому стихотворению анонимного монаха**, где Овидий адаптирован для читателей христиан.


*

http://homepages.wmich.edu/~cooneys/poems/Sidney.sestina.html

**
http://librarius.narod.ru/autor/zhurbina.pdf

Цитируются : https://en.wikipedia.org/wiki/The_Orators, https://genius.com/W-h-auden-a-summer-night-to-geoffrey-hoyland-annotated,
http://www.unz.org/Pub/Horizon-1949nov-00287 , https://www.poemhunter.com/poem/kairos-and-logos/,
А также – http://alsit25.livejournal.com/112183.html , http://alsit25.livejournal.com/100257.html и
http://alsit25.livejournal.com/242388.html
alsit25: (alsit)
Со дня выхода первого издания в 1940 году, я перечитывал эту книгу* много раз, и убеждение в важности понимания не только эпохи, там обсуждаемой, но и нашей собственной, усиливалось с каждым прочтением.
В книге – три части. Первая - «Реконструкция» - описывает попытку Принципата оправдать себя, как политическую систему, которая может обеспечить лучшую жизнь на земле, как намечено классической философией. Там прослежено, как Новый Порядок, возникший при озабоченном надеждами всего цивилизованного человечества Августе, рушится после смерти Диоклетиана. Во второй части - «Реставрация» - начинающейся с Миланского Эдикта в 313 A.D. и кончающей на эдикте от 403 A.D., который авторизовал частные лица « использовать безнаказанно право на отмщение преступникам», описана бесплодная попытка последнего из Цезарей, и прерванная платоником Юлианом, заключить с умирающей империей новый договор на жизнь, заменив Христианство философией в качестве государственной религии. В последней части - «Возрождение»- изложение трудов Св. Августина, в частности его взглядов на концепцию Троицы, на Государство и Промысел Божий в истории.
Отличительным признаком классических учений является то, что они отрицательно относятся к свободе и определяют божественное, как необходимое или основанное на законах. Порядок и свобода там отделены, и предложены два основных принципа – с одной стороны Бог, который есть Чистый Разум, Единственный, не имеющий рода, недвижимый и, с другой стороны, Мир, представляющий из себя материю, множество, находящееся в хаотическом движении. Бог, как идеальный Порядок, абсолютно самодостаточен и не нуждается в Мире, Мир, однако нуждается в Боге, поскольку в своем состоянии свободы он всего лишь бессмысленный хаос, который может приобрести смысл, только расставшись со свободой и подчинившись закону. Согласно Аристотелю, Мир хочет именно этого и имитирует Бога всеми возможными способами, буквально принимая типичные формы и приобретая регулярное движение. Согласно же Платону мир беспомощен и требует демиурга посредника, мир этот любит идеи божественного и моделирует себя согласно им. Платон не объясняет, является ли это сознательным действием демиурга или обязанностью, которая возложена на него знаниями, но, в любом случае, человеку не дано познать демиурга, в отличие от его самодовлеющих идей. Человек к тому же состоит из двух элементов – рациональной души, «малой толики божественного архетипа», бессмертной, способной распознавать необходимость истины и, следовательно, неспособной на ошибки, и ограниченного тела, смертной плоти, неподдающейся спасению, но в которой свобода разума может установить изрядный порядок.
В последних словах Гомера звучит отчаяние – зло в мир нисходит от богов, и человеку не избежать их капризов. Классический идеализм, с другой стороны, связывает зло с ограниченной материей, и полагает, что человек может спастись, осознав истину, которая совпадает с послушанием. И это согласно с Гомером, полагавшего историю злом, но верившего, что у человека есть telos – цель, которая определяет единственно истинный порядок в природе его, и может спасти его из мирского потока. Цель paideia*** – культуры сотворение сверх- исторического общества, в котором последующие поколения не будут отличаться друг от друга в совершенном послушании вечным законам. Творение, политическое, образовательное или в качестве искусства, только одна ипостась присутствия универсального или типичного смысла в пассивной или сопротивляющейся личности – всякая инициатива исходит от создателя или разума, творение или плоть подчиняется вынуждено. Классический идеализм, следовательно, не может противостоять тирании принципиально, но только конкретному тирану на том основании, что его порядок не истинный порядок. Неспособный придать никакого значения личностному, он не находит соответствующего места для личности, которая подчиняется закону, и, в свою очередь, придает тирану сверх - человеческий статус демиурга.
Не может он также найти какую- либо вразумительную связь между природными эмоциональными связями и любовью к справедливости, ибо характерные черты philia или эроса сугубо личностны - в семье или в любовной связи любят друг друга, а не добродетели их. Люди жалеют и прощают друг друга, и таким образом позволяют друг другу бежать универсального мира справедливости.
Ко времени Августина попытка построить общество на подобных принципах полностью провалилась, явление Христианства не задержало коллапс, более того, ускорило его.
Августин в трудах своих не пытался предложить более эффективную замену, гарантирующую, что тот, кто рано ложится и рано встаёт, здоровье, богатство и ум наживёт, но показал, что вера христианская может наполнить смыслом личный и общественный опыт человека, то, чего не может классическая философия. В классической доктрине Бог, внеличностный, неподвижный объект фронезиса, он противоречит христианской доктрине Бога, как единства трех Лиц сотворивших мир из ничего.

В первой своей ипостаси – Бытии, творящий принцип, собственно говоря, неизвестен и непознаваем, до тех пор, пока он не обнаруживается во второй и третьей, вторая ипостась, принцип разума проявляет себя как логос, соотношение или порядок во вселенной, третья – ипостась духа, здесь есть движение. Принять, что эти ипостаси не сотворены, означает принять их существование, как принципов. И как таковые, они не могут быть смешаны в личности, бытие не может прийти в порядок, и порядок не может перейти в процесс. В то же время, как материальное единство материи они не могут принять разделение, т.е. они взаимно не исключаемы или антитетичны. Другими словами, оппозиция между ними исключительно внутреннее и необходимое отношение.


Доктрина Троицы это теологическая формулировка христианской веры, где Бог есть Любовь и под любовью подразумевается не Эрос, а Агапе, т.е. не желание обладать чем-то, чего у человека нет, но обратные отношения, не вечное «данное» состояние, но подвижное свободное выражение, где неизменная любовь есть постоянно неизведанная решимость любить.
Формула эта оскорбительна для Воли, и разуму представляется дурацкой, потому что Волю можно убедить только необходимостью высшей силы, которой все более слабые должны повиноваться, вроде убедительной логической необходимости вневременной истины геометрии. Воля может принять идею и одной личности, и трех - « очень большие люди с рыжими волосами», но не троичность в одном, разум может осознать последнее как концепцию, как треугольник, но не доктрину троичности.
Монолитный монотеизм - всегда доктрина Бога как маниакально - депрессивной силы или шизофренической Истины. В первом случае монотеизм может принимать во внимание существование мира, но без зла в нем, во втором случае он зло принимает, поскольку мир существует, и существование его не принимается.
Это следует из доктрины Троицы, если сказать – Бог выбрал творение мира и сказать – Он должен был сотворить его, то это означает одно и то же, ибо любовь, которая и есть Бог по определению, любовь творящая. Бог всемогущий мог бы создать мир и, возможно, даже возлюбить его, но ему не нужна ответная любовь, ибо для Него взаимность не имеет смысла, Бог Истины самодостаточен и творение для него тоже бессмысленно. Христианская доктрина творения принимает среди других допущений, что в материи нет ничего в сущности злого, порядок в природе это наследие ее субстанции, индивидуальность и движение обладают смыслом, а история не есть несчастливое поражение необходимости, воспользовавшейся шансом, но диалектика человеческого выбора.
Классической доктрине Человека, как бессмертной божественной причины, заключенной в конечном смертном теле, Августин противопоставляет христианскую доктрину Человека, созданного по подобию Божиему и как тварь падшую.
Разлад не между телом и душой, но между плотью т.е. всеми человеческими физическими и умственными качествами, поскольку постольку они существуют в его порабощенном самовлюбленном состоянии, и духом, который свидетельствует всем внутри тела, что существование его было, есть и будет способным на любовь к Богу в той же степени, как Бог любит человека. Когда христианин, подобный Августину, говорит об этике, то он начинает не с рационального действия или чего – то приятного, но с acte gratuite,** который ни рационален, ни приятен физически, но представляет собой чистое утверждение абсолютной независимости. Как персонаж Достоевского в «Записках из подполья» :


Вы кричите мне (если только еще удостоите меня вашим криком), что ведь тут никто с меня воли не снимает; что тут только и хлопочут как-нибудь так устроить, чтоб воля моя сама, своей собственной волей, совпадала с моими нормальными интересами, с законами природы и с арифметикой.
- Эх, господа, какая уж тут своя воля будет, когда дело доходит до таблички и до арифметики, когда будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет. Такая ли своя воля бывает!



Иными словами, человек всегда действует или себялюбиво, просто ради беса в себе или боголюбиво, просто ради бога в себе, его доводы, его потребности - это вторичные мотивации. Человек выбирает или жизнь или смерть, но он выбирает, все, что он вершит, от хождения в сортир до математического выражения, есть акт религиозного служения, или Богу или себе.
Наконец, классическому прославлению Человекобога Августин противопоставляет христианскую веру в Иисуса Христа, Богочеловека. Последний - это Геракл, проявляющий высшую власть и добивающийся признания благодаря великим деяниям и по установлению, обеспечив обычным людям закон, порядок и преуспеяние, которые они сами не могут установить для себя, что и открывает падшему человеку, что Бог есть Любовь, возникающая за счет страдания, т.е. то, что Бог отказывается от признания, избрав роль жертвы человеческого эгоизма. Идея жертвы богам не нова, но то, что жертва сама выбирает заклание, а принесшие жертву утверждают, что никаких жертв принесено не было, это уже новшество.
Описывая земные и небесные города, и исходя из христианской веры, Августин приходит к определенным политически выводам - личность следует представлять

не частичкой космической материи, пронесшейся как метеор в пространстве и на миг его осветившей перед тем, как мрак опять сомкнется вокруг нее и не как anthropos tis, всего лишь субъект в биологической, расовой, профессиональной, культурной, или политической группе, но, говоря словами Тертуллиана, как vas spiritus, единственный объект волевого акта, т.е. разума и преднамеренного действия.

В тоже время, индивидуальность постижима только по отношению к другим - «его жизнь и смерть неотделима от ближних». Каждое общество, от небольших до огромных есть «группа рациональных особей, связных общим по отношению к тому, что они любят». И пока члены общества любят себя, общество есть город земной, в котором порядок поддерживается силой, и страх хаоса рано или поздно разрушает его в борьбе свободы и закона, пока члены общества любят Бога и ближнего как самого себя, такое общество становится городом небесным, в котором порядок становится естественным следствием свободы, а не навязанным физически или властью логики.
Утверждение это может показаться непостижимым, но оно не мистическое или гипотетическое. Ибо означает, что та же самая человеческая воля привязывает тех же людей не к трансцедентальному объекту ( что следует оставить платонизму) но к принципу придающему «объективному» миру совершенно новое выражение так творя все в мире заново.
Читая это необходимо понимать, что, во – первых, нет такой силы на земле, которая может принудить людей к любви, она может только принудить их подчиниться, пока люди не восстанут, всякие законы и использование силы, тем не менее, необходимы, имея только негативную функцию, благоприличие может быть следствием привычки, но не на долго, любовь никогда не становится привычкой. Во-вторых, не существует совершенного устройства общества, лучшая устройство общества может быть только в форме, через которую в любой данный исторический момент или в любом месте на карте любовь к ближнему может выразить себя наиболее свободно, т.е. это практическая, а не идеологическая проблема. Следовательно, для христианина не существует разницы между индивидуальным и политическим, ибо все его отношения включают эти две ипостаси, каждый брак есть полис, каждая империя – семья, и он должен учиться прощать и жертвовать собой, как ради жены и чад своих.
Он должен быть ни анархистом, ни «идиотом» вне политики, но действовать именно сейчас, со взором устремленным ни на ностальгическое прошлое, ни, мечтательно, на некое идеальное будущее, но в вечность - «обретая время за выкуп », или цитируя Сиднея Смита, человек должен « верить в Бога проявляя недальновидность».
Наше время не похоже на век Августина - организованное общество, цезаризм бандитов или бюрократов, paideia, scientia, религиозные преследования, все это с нами. Нам угрожает даже новый Констанизм, уже появляются в прессе письма, рекомендующие насаждение религиозных наставлений в школах, дабы излечить малолетних преступников. Ужасающее описание мистером Кокраном «Христианской » империи при Феодосии должно лишить нас всяких надежд на использование христианства, как духовный амфетамин для земных городов, или, но в современном классическом значении, говоря словами Божией молитвы, , замечательно переведенной на вульгарный английский язык Вильямом Блейком ****:


Отец наш, Август Цезарь, кто пребывает в этих твоих Прочных Астрономических Телескопических Небесах, Святейшество да будет Имя Твое или Титул, и почтение к Тени Твоей. Царствие Твое пришло сначала на Землю, а потом на Небеса. Даждь нам днесь наши Натуральные Облагаемые Налогом Материальные Деньги на хлеб насущный, упаси Дух Святой от всего, что не облагается налогом, ибо все долги наши и налоги меж Цезарем и нами и другими, не веди нас к чтению Библии, но даждь Библии быть Вергилием и Шекспиром, и спаси нас от Нищеты во Христе, этом Диаволе, Ибо Твое Царствие или Аллегорическая Божественность и Власть или Война и Слава или Закон, во веки веков в Твоих потомках, ибо Бог всего лишь аллегория Царя и не боле.



Примечания:
*
«Христианство и Классическая Культура: Исследование Учений и Деяний от Августа до Августина» автор Чарлз Норрис Кокрэйн. https://catalog.libertyfund.org/classical-studies/christianity-and-classical-culture-paperback-detail.html
** беспричинный поступок
Человек - животное, способное на беспричинный поступок (Андре Жид). Как например, когда Ставрогин берет за нос генерала Гаганова.
***
Пайдейя (др.-греч. παιδεία — воспитание детей; от παιδος — мальчик, подросток) — категория древнегреческой философии, соответствующая современному понятию «образование»: определённая модель воспитания; составная часть слов энциклопедия, википедия, а также педагогика и т. д.
SCIENTIA -знание, научное знание, наука; любое конкретное знание, происходящее из конкретных, но не демонстративных принципов
****
См. Полное собрание поэзии и прозы В. Блейка
https://books.google.com/books?id=p-yaJajW3kEC&pg=PA669&lpg=PA669&dq=Our+Father+Augustus+Caesar+who+art&source=bl&ots=TQzrznRNrN&sig=ApAWEf5i9etHPcCVpP0fUl11PyM&hl=en&sa=X&ved=0ahUKEwiI6PTslKLTAhVT62MKHdkNBCUQ6AEIIzAA#v=onepage&q=Our%20Father%20Augustus%20Caesar%20who%20art&f=false
alsit25: (alsit)
Таверна Джона, Джо притон -
Мы пили чистый джин.
Кто с Маргарет ушел наверх,
А кто, увы, с Катрин.

Разбившись по парам, как с мышкою кот,
Играли бездомные ночь напролет.
Там Нэлл - подружка моряков
И волоокая Мэг

Раскрыли мне объятья, но
Я не ищу ночлег.
Мне клетка эта не под стать -
Хандрить и старость коротать.

Рыдают соловьи в садах,
Где матери наши - нагие.
Сердца, разбитые нами давно,
Сердца разбивают другие.

Слезы везде. В море дна не видать.
Пусть за борт текут. А мы будем спать.

Оригинал:

http://hellopoetry.com/poem/791/song-of-the-master-and-boatswain/
alsit25: (alsit)
Из этой новой небесной культуры мы, наконец,
в блеске совершенства сияя, видим венец
Матери нашей, дочери Хаоса, чем
она восхитилась бы, глядя в стекло,

и что, в ее глазах, естество – великий жест
древнего стиля, когда глядим мы из этих мест,
как подземные воды ее морей
весной изливают на севере дождь,

и вдруг ее скорбь, соль, словно кровь,
тягуче - изыскана, покрыта ковром
в заплатах огромных – планктон
яств за этим водным столом

пока, в мире твердых пятна живые растут
дружба становится страстью непрочной, и тут
листья скрывают много тонн,
гальки, ставшей потом видом птиц.

Знаем уже ее вид, непостижимей на цвет и на вкус,
чем когда в ее partibus infidelibus *
мы рисовали драконово пламя
и магов читали еще вверх ногами,

но загадочней - когда у озер с девичье ушко
у сизых завитков перепонок птиц легко
она заявляет: « для чистоты
нет ничего лучше Воды»,

Но ценит ли мастеров колесных она? Знает сама ли каков
подвид руин ужасен для кротов
в кротовых норах, где издавна
на носовом платке равнин

меняют синтаксис: уставаясь сонно на
берег в бойницах, и восстав ото сна
пусть устыдится усталый дипломат - должен ли он
улыбаться « союзу доброму нашему», не приняв гиль

« этой огромной, безвкусной империи » иль
избрать насмешку, припасенную для стран
неких южных « но у нас нет желания, сэр,
статус их и мораль брать в пример».

Зачем нам знать, что нами пренебрегают с горных троп
непопулярных в лесу, не желают жизни постарше чтоб
их вечно ставили под
правильными углами или в ряд

прямой, как рельсы, наискосок
позитивистской республики, в два ряда мох
выдает куда пилигримов вела Дьявола Гать*
тринадцать богов тому назад.

и в этот вечер вздохов, когда прослушивали телефон
перед Девятой Катастрофой, и с давних времен
краеугольные камни крепости
Королей* отличаются от невежи - скалы.

Искушение смертным - каприз небес недотрог,
Богов беззаботных, Громовержца, кто пренебрёг
Троя - центричной печалью, дабы
наблюдать, как Гипемологи* пьют молоко,

и как с его точки зрения – мы можем вполне
потрясти слабой рукой его образ, зане
магия Небес нас преследовать будет
и после того как в прогулке откажут нам,

как и должно на твердой земле. Где высь футов шесть,
вежливость задаст легкую загадку - почему здесь
самые вульгарные марши и
самые злобные ямбы сочинены

хромыми пасторами? и не расскажут сказок с концом
худшим, чем о поэте пьяном*, кто проклял дитя
и к кому поздней
пришел вздыхать. Так что выучить было с руки

прежде боле Великих Машин, и, само собой,
полиции к ним, когда реки текли через покой
и блюлись святые законы Речи
с трепетом, даже языками зла,

и манеры, может, в лучшее место нас приведут
лучшее, чем кантианская совесть.
Сверху не много различишь скорбей,
фермы без крыш и в руинах порт

после Второй Атаки; небесам с нами не по пути ,
пока глядят с них, слишком много фертильности
в страхе перед ласковым
пальцем палача, и кое - где

есть убогие лавки и посетитель один,
многие ожирели, селянина единственный сын
погоняет их мятые лица
по дорожкам невинно - кривым,

мечтая о городах, где коровы его - шлюхи. Куда ни глянь
мудрые никнут пред блеском Тени, и советов дань
с великодушными заодно
уже неся Ее чепуху,

возможно, будет затеян последний привал
теми, кто слышит Прэйда* стихи из их Валгалл
или арии Россини
между Карема* двух перемен.

Мы уповаем. Но на пришествие Купидона кто поставить готов?
Столько до этого погибло Миров,
пока он исполнял Te Deum
Справедливость бежала с героем, и пуст амвон.

И Земля до конца будет Собой. Никто, не сдвинул ее, как на грех,
кроме Амфиона*, и ораторы не стали лучше тех,
канувших из порочных Афин
В мрамор Сицилии* - что

Для Нее, эта одна, может ли ложью быть наш ландшафт,
эти леса, где корням не гнить, где тигры с оленем лежат
этот спокойный залив, где дитя
ходит Слоном на золотом берегу?


Примечания: ( цитируются по изысканиям ученого и поэта Я. Пробштейна)

*In partibus infidelium — "В странах неверных",
*Devil’s Causeway — Мостовая гигантов»[1], или Доро́га гига́нтов (Тропа Великана) (ирл. Clochán an Aifir или Clochán na bhFómharach, англ. Giant's Causeway) — памятник природы из примерно 40 000 соединённых между собой базальтовых (реже андезитовых) колонн, образовавшихся в результате древнего извержения вулкана. Геологическое образование на северо-восточном побережье Северной Ирландии.
*Имеются в виду полулегендарные древне-ирландские короли.
* гиппeмолги — в переводе Н. Гнедича «гиппомолги», народ, родственный скифам, упоминается в «Илиаде» (XIII: 5), который питался только молоком, точнее, кобыльим молоком. Упоминается у Гесиода Hesiod (Fr. 63--64, ed. Marktscheffel) (Ср. Strab. vii. pp. 300—302).
*имеется в виду Анакреон
*Уинтроп Мэкфорд Прэйд (англ. Winthrop Mackworth Praed, 1802 –1839) — английский политик и второстепенный поэт, обладавший блестящей техникой и эрудицией.
*Мари́-Антуа́н Каре́м (фр. Marie-Antoine Carême, 1784-1833)— известный французский повар, один из основоположников так. наз. «высокой кухни»; служил у Талейрана, Георга IV, Франца II, барона Джеймса Ротшильда и Александра I; некоторое время служил в Петербурге при императорском дворе.
*Имеется в воду эпизод Пелопонесской войны, когда весной 415 афиняне предприняли экспедицию (260 триер, 38 тыс. чел.) в Сицилию, но попытка штурмовать укрепления Сиракуз успеха не имела. Одной из причин является то, что афинский стратег Алкивиад (450- 404 гг. до н. э.) был ложно обвинен в непочтительности к богам, и ему пришлось бежать в Спарту. Афинский флот был разбит и сожжён в сиракузской гавани, войско, отступавшее в глубь острова, было окружено и разгромлено. Афины в 413 направили в Сиракузы ещё 26-тыс. войско. Однако и это не обеспечило им успеха.
* Амфион – царь Фив, мог звуками лиры увлекать за собой камни.

Оригинал:

https://books.google.com/books?id=0R-aO9bolKcC&pg=PA921&lpg=PA921&dq=From+this+new+culture+of+the+air+we+finally+see&source=bl&ots=4r0Nj0jE16&sig=8iMTlPqNwtZ6_RxvT_feC6kUXbM&hl=en&sa=X&ved=0ahUKEwifzIv394jTAhUbHGMKHRmMBmAQ6AEIHTAB#v=onepage&q=Ode%20to%20Gaea&f=false
alsit25: (alsit)
Мой сын, когда под толп галдеж
На трон торжественно взойдешь,
Не упускай из виду воды, ибо
Скипетры тонущие видят там рыбы,
Безразличные к символам сим; нет -
Вообрази корону, лежащую в иле
Со статусом дивана разбитого или
Искореженной статуи; во дни
Когда залпы салютов и стяги - везде,
Помни, бездны ни тебе не завидуют, ни
Королевству твоему призрачному, где
Монарх всего лишь предмет.
Не ожидай помощи от тех, кому дана
Власть принца вразумлять иль ссылаться на
Бич, держа официальную речь,
На открытии памятника Прогрессу, сиречь
Дитя ведя - в руке лилий пучок? Бред!
В их королевских зверинцах живут,
Замалчиваемые тактично, акулы и спрут,
И все происходит по сверенным часам,
Пока те заведены, но не боле,
Потом остается океанская гладь, там
Нет по подписке концертов, да пустое поле,
Где нечего есть в обед.
Только и скажет в душе твоей мгла
То, что не смеют сказать зеркала,
Больше бояться чего - моря, где
Тиран тонет, мантией спутан, воде
Вдова кажет невинную спину, когда
Кричит он, захлебываясь, или края земли,
Где император в рубище стоит, вдали,
Замечает нечто, ковыляющее к нему, пока
Наглецы, глумясь, читают его дневник,
Нечто, шлепающее издалека
С нечеловеческой скоростью; у снов, у них
Учись тому, в чем нужда.
И все же надейся, пусть страхом чреват
Истины Путь, как над бездной канат,
Ибо принц в безопасности, пока он
Верит в то самое, чем был смущен,
Слева в ухо поют сирены о водах и
О ночи, где спит иная держава,
Где смертные пребывают в мире, справа
Ифрит предлагает прекрасный исход
Туда, где мысли чисты, как ни быть, если
Там нет никаких запретов. Вот
Так принцы многие и исчезли,
И нечестивые короли.
Подозревай, коль пройдешь сей искус,
Ясное утро, когда ты и в ус
Даже не дуешь, ты всеми любим,
Стелется низко над гаванью дым,
Голуби заняли место ворон
На куполах, триумфальных арках,
И кавалеры за дамами в парках
Следуют чинно и здешний бедлам
Домом надежным кажется им -
Милым созданьям и славным мужам -
Помни, в отчаянии рушился Рим
Эктабана, Вавилон.
Как места тут мало, и шанс как здесь мал
Примеры подать, явить идеал
Меж зыбкою гладью соленой воды
И скучным песком, где сотрутся следы,
Того, чей удел - отвращенье,
Того, кто веселым отправился в путь
От - вольному воля, до - уж как- нибудь.
Но помни, в конце успешного дня,
Когда головой ты к подушке приник,
Что в шаге одном ото льда и огня
Твой праведный город лежит, и для них
Время его - мгновенье.
Если ж престол потеряешь, ступай
Вслед за отцом твоим в дальний тот край,
Где мысль обвиняет и страсть кажет нос,
Славь обжигающий ноги утес,
За очищение страждущей плоти,
Будь благодарен прибоя волне,
Гордыню смывающей в море, вполне
Можешь довериться проводнику -
Вихрю, когда ты с собой не в ладах,
Путь он укажет тебе к роднику
И к острову в море, где тело и дух
Способны парить на свободе.
И, сидя на палубе, это письмо
Пишу я тебе, с тоской наблюдая,
Как резвых дельфинов плещется стая,
Прочти его, мой Фердинанд,
Когда покинет земную юдоль
Алонсо, твой отец, и некогда король
Неаполя, теперь зовущий Смерть, ликуя,
В надежде обрести покой в душе
И новую любовь, и, слыша звуки мессы,
Он видит статую, готовую уже
Простить мечты несбыточные нам.

Оригинал:

https://www.youtube.com/watch?v=Nn1HPeif8fI
alsit25: (alsit)
Отсутствие сердца — как в публичных зданиях
Отсутствие разума — как в публичных речах
Отсутствие цен— как на потребительских товарах

Явные намеки, что химера сейчас пообедала
Еще кем-то, от кого, простофили,
Ничего не осталось, даже имени.

Неописуемое — быть ни то, ни се,
Неисчислимое — быть любым числом,
Нереальное — быть чем угодно, только не ими.

И уродливые клиенты, встреченные кем – то,
Это наша вина, если они встречаются,
Они не коснутся нас. Это мы касаемся их.

Пытливые из – за распутства – поглядеть каковы они-
Жестокие из – за страха – только б их остановить,
Скептические из-за чванства – только б доказать

Что их нет - мы тычем, лупим, меряем и теряемся;
Чем мы сильней, тем скорее все кончается.
Это наша сила, с которой они нас пожирают.

Если кто – то, непорочный, храбрый, робкий
Минует их без ущерба, он все еще в опасности.
Жалея их, помня, кем они однажды были,

Возвращаясь, чтобы помочь им. Не надо.
То, кем они были однажды, это то, кем они не будут,
То, что им в себе не нравится, это не то, кем они стали.

Никто им не поможет, иди, продолжай идти,
Не давай великодушию обмануть тебя.
Хорошо, что они есть, нехорошо, что они такие.

Оригинал:
http://firstknownwhenlost.blogspot.com/2013/12/chimeras.html
alsit25: (alsit)
Черный был день, когда Дизель
зачал мрачный мотор,
породив тебя, грешное изобретение,
более порочное, более преступное,
чем фотоаппарат.
металлическую чудовищность,
бич нашей Культуры,
головную боль Общего Блага.

Как посмел закон запретить
гашиш и героин, но
разрешить пользоваться им, тебе,
надувающем слабое эго?
наркоманы разрушают только
свои жизни, а ты отравляешь
легкие невинных, твой
грохот приводит в трепет сотни,
непреднамеренно убивая их.

Шустрые инженеры, наверняка,
вам следует повесить головы, стыдясь.
ваши мудрые труды, чудеса света,
высадили человека на Луну,
мозги заменили компьютером,
и могут подковать бомбу.
просто стыдно до слез,
что у вас нет времени
или охоты соорудить нас,
какой здравый ум знает – нам нужна
степенная электро - одноколка.

Оригинал:

http://my-ear-trumpet.tumblr.com/post/30305387933/a-curse-by-wh-auden-1907-1973
alsit25: (alsit)
Плоть, самость, красота, тепло, признания -
И, следом, поцелуй в Миранды ипостась,
И одиночество мое, пока меж нами связь,
Иная навсегда, храни мои деяния,

Наследуй мне сейчас, поскольку призван
Смешать с тобой причины и восторг,
Два трепета в один божественный зарок,
Владея всем - здесь, там и ныне, присно.

Касание твое, твой образ, твой секрет
Отвергну, улыбаясь; разве дрожи,
Моей мольбы не хватит нам? О, нет,

Иная нежность молится здесь тоже,
Кто одинок - с ней совладать не сможет
В Уместном Времени и Верном Месте. Свет!

Оригинал:


https://books.google.com/books?id=0R-aO9bolKcC&pg=PA408&lpg=PA408&dq=auden+collected+poems+ferdinand&source=bl&ots=4r0MiZgF__&sig=pj2_noQebQElT41a04eN1CWSa_o&hl=en&sa=X&ved=0ahUKEwjosba0--fSAhUY8GMKHc1XBaQQ6AEILDAE#v=snippet&q=Miranda&f=false
alsit25: (alsit)
( По мотивам А. Симеонса) *

Можно ли быть таким неотесанным? После
соседства под одним черепом все эти тысячелетия,
можно же было открыть, что кортикальное Я
маниакально лжет.

Оно никогда не научило тебя, что фиговые листки
или огонь, или орала, или лозы, или полицейские,
изучающие право или льстящие, вряд ли окучат
гражданское общество.

Каждый день мы пренебрегаем фобиями вины,
кошмаром опоздания на автобус или насмешек,
но ни гусиная кожа, ни сердцебиение, ни поносы
не ошеломят их.

Когда ты и вправду помогал нам, то зря. Разве
когда труба звала мужей на битву,
ты мог бы блеснуть, послав мускулам приказ –
ОСТРОЕ ЛЮМБАГО!


* А. Симеонс (Simeons A.T.W., 1961). «Самонадеянный мозг человека»
Оригинал:
http://www.nybooks.com/articles/1972/11/30/ode-to-the-diencephalon/
alsit25: (alsit)
Что он сделал такого, за что не мил?
Если хочешь знать - он нас оскорбил:
ну, да -
Мы сторожим колодцы, мы с оружьем в ладах,
Нам смешно, что мы вызываем страх.
Мы - счастье; но мы и беда.

Ты - город, а мы - часы у ворот,
Мы - стражи, в скале охраняем вход.
Двое.
Слева - стоим и справа - стоим
И неотрывно, поверь, следим.
за тобою.

Право же, лучше не спрашивать нас
Где те, кто смел нарушить приказ.
О них забудь.
Мы были рифом для тех, воронкой в воде,
Горем, ночным кошмаром, где
не розами - путь.

Оседлай журавля и учи слова моряков,
Когда корабли, полные птиц, с островов
в гавань войдут.
В таверне трави о рыбалке, о ласках чужих жен,
О великих мгновеньях в жизни, которых лишен
ты, тут.

Tак говорит теперь молодежь:
"Мы верим ему, где другого найдешь?" -
а мы добры,
От немощной похоти твоей устав;
Пусть не по вкусу тебе, но блюди устав,
нам все равно - до поры.

Не воображай, что нам невдомек -
То, что сокрыть ты тщательно смог,
взгляд выдаст вполне:
Ничего не сказав, ничего не свершив,
Не ошибись, будь уверен, я жив -
не танцевать же мне -

Ты ж упадешь на потеху всем им.
Поверх садовой стены мы следим -
как там ты.
Небо темно, как позора пятно,
Что-то, как ливень, низвергнется, но
это не будут цветы.

Поле, как крышка, вспучится, знать,
Все обнажив, что лучше б скрывать.
а потом,
Не говори, что глядеть недосуг,
Лес подойдет, становясь вокруг
смертельным серпом.

Болт заскрипит и раздастся удар,
И за окном проплывет санитар-
ный вэн.
И появятся в спешке, или же вдруг,
Дама в темных очках, и горбатый хирург,
и с ножницами джентльмен.

Ожидай нас каждый миг,
Так что придержи язык,
И - без рук.
Сад мети, сам чистым будь,
Петли смазать не забудь,
Помни - о нас, Двух.

Оригинал:

http://homepages.wmich.edu/~cooneys/poems/auden.two.html
alsit25: (alsit)
Ты, кто вернулся вечером на узкое свое ложе,
В мыслях печальных имя одно повторять печально, и ты, тоже,
Кого еще никто не касался, и ты, бледный любовник, который рад
Этот дом покинуть утром, в поцелуях от макушки до пят,
Вы, юные мальчики, не старше четырнадцати лет,
Начинающие только понимать, что имеет в виду поэт.
Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Не школу или завод новый прославить, а по другой причине,
Сегодня мы песнь посвящаем женщине и мужчине.
О, повар, континентальным искусством блесни, наконец,
Празднуя соединение двух любящих сердец.
Слуги, будьте проворны и незаметны, вы, пажи, тож,
Славя бога, имя которого, изреченное, есть ложь.
Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Уже он явил нам ласточек, минувших лилий Сциллу,
Скользящими друг за другом под мостами Англии; применив силу,
Совершил кражу со взломом, найдя желанный пестик -
Освободившись от пыльцы назойливой над сверкающим предместьем.
Он ведет нас вверх по мраморным ступеням и по его велению
Души и тела сочетаются по красоте и вожделению.
Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Но не только это мы воспеваем, а любовь, ту, что свыше,
Пусть кота мурлыканье сегодня станет воплем на покатой крыше,
Пусть сын вернется вечером к маме, в окно глядящей с испугом,
Пусть викарий подталкивает юного хориста в темный угол.
И саду цвести этим вечером, как расцветает он раз в сто лет,
Пусть прислугу-за-все поймают на лестнице, исполняющую минет.
Наполним шампанским бокалы друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

И пусть хоть на час заключат перемирье враги,
Пусть дядя племяннику великодушно оплатит долги,
Пусть нервной хозяйке обед невкусный простится,
Пусть вора отпустит, поверив вранью, полиция.
Пусть избежит порки обычной мальчик, пойманный с сигаретой,
Пусть сегодня блядь даром даст то, за что платят звонкой монетой.
Наполним шампанским бокалы друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.

Пусть срединной стране гарантируют к морю выход,
Пусть полуночник в лаборатории, для всеобщих выгод
Откроет, провода распутав, то чего не смог до сих пор,
Пусть астматичному клерку приснится ночью, что он боксер.
Пусть исполнится бессердечных мечта - страсть за страсть.
О, дай же малодушному, ну хоть на час, эту власть!
Наполним шампанским бокалы, друзья, трезвыми быть нам сегодня нельзя.
alsit25: (alsit)
Часы останови, пусть телефон молчит,
Дворняга пусть над костью не урчит,
Дробь барабанов приглушили чтоб,
Дай плакальщицам знак, и пусть выносят гроб.

Пусть банты черные повяжут голубям,.
Аэроплан кружа пусть накропает нам
Со стоном - Мертв, и, умножая грусть,
Регулировщики в перчатках черных пусть.

Он был мой Запад, Север, Юг, Восток,
Воскресный отдых, будних дней итог.
Мой полдень, полночь, песня, болтовня.
Я думал - навсегда. Ты опроверг меня.

Не нужно звезд, гаси их по одной,
С луной покончи, солнце- с глаз долой!
И, выплеснув моря, смети, как мусор, лес.
Добра теперь не жди, смотря на нас с небес.

оригинал:

https://allpoetry.com/Funeral-Blues
alsit25: (alsit)
Беспристрастный вполне, он достиг своей цели -
Страны, которую был послан делить, не видя доселе,
Где два фанатичных народа стали врагами
С их разной кулинарией и несовместимыми богами.
"Время – инструктировали в Лондоне - не ждет. После раздоров
Слишком поздно для разумных переговоров.
Единственное решение теперь лежит в разделе.
Вице-король полагает, как вы увидите из его послания,
Что будет лучше, если вас не увидят в его компании,
Мы все устроили, вам помогут всем, как вы и хотели,
Два судьи представят Индуизм, и два - Ислам.
Но они для консультаций, решение принимать вам.

Взаперти во дворце, под охраной доверенных лиц,
Хранящих его от наемных убийц,
Он взялся определять судьбу миллионов на деле,
Карты, бывшие в его распоряжении, устарели,
И перепись населения врала или врала почти,
Но не было времени проверить или инспекцию провести
Спорных областей. Даже жара выбивалась из сил,
И приступ дизентерии сдержал административный пыл.
Но в семь недель все было сделано, границы определены,
И континент разделен, худо-бедно, на две страны.

На следующий день он отплыл в Англию, и уже в пути
Все забыл, как всякий успешный юрист. “Боюсь - говорил
Он Клубу - возвращаться, чтобы кто-нибудь не подстрелил ".


Оригинал:
https://www.poemhunter.com/poem/partition-2/
alsit25: (alsit)
http://alsit25.livejournal.com/229307.html

Поэты продолжают отмечать 110 юбилей рождения Одена. На этот раз С. Сухарев, известный переводами из Китса. А также неплохими переводами прозы, удостоенными стоять рядом с работами лучших переводчиков прозы ныне в одной книге. Он решил перевести стихотворение Одена «Кто есть кто». И возникла интересная проблема пола. Вот подстрочник этого стихотворения:

Желтая газетенка принесет все факты -
Как отец бил его, как он убежал из дома,
Каковы были битвы юности его
Какие деяния сделали его великим
Как он сражался, рыбачил, охотился, работал день и ночь.
Хоть тошнило, взбирался на вершины, открыл и назвал море.
Новые исследователи даже пишут
Что любовь вызывала у него слезы пинтами, как у тебя и меня.

Но при всей его славе, он вздыхал по одной,
Кто, говорят потрясенные критики, жила дома.
Умело возилась по хозяйству, не гнушаясь мелочами
И больше ничего, умела свистеть, иногда сидела неподвижно
Или копалась в саду, отвечала на некоторые
Его длинные, удивительные письма, но их не хранила.

Заметим, что здесь факты приносит дешевая газета, а ученых больше интересует гламур, то, что герой был сентиментален.

Проблема пола часто встает при переводе с английского потому что пол персонажей в стихах тam зачастую определить трудно. И тогда надо переводить по контексту, а не по биографии поэта, чего нпр. не умел делать С. Маршак, переводя сонеты Шекспира по доброте своей. Или по « поэтической биографии», отсылкам или вторичным признакам самого текста стихотворения. И посмотрим, что предлагает интерпретация С. Сухарева. Помимо этой проблемы в переводе его еще много проблем стиля, характерного для русской переводческой школы. И необычного, как например перемежающийся пятистопник и шестистопник.

В брошюрке за шиллинг – о жизни рассказ:
Побои отца, убежал из дома,
Намаялся в юности, зато сейчас
Прославлено имя его, всем знакомо.
Война, охота, рыбалка, труд
До зари, альпинизм, открыл море.
Биографы, правда, вроде не врут,
Что и он от любви рыдал в лютом горе.

Почёт почётом, но он всё равно
(Критикам странно) тосковал без кого-то,
Кто уют свой берёг, свистел в саду,
На письма – длинные, дивные – раз в году
Отвечал кратко, да и то с неохотой,
А полученные не сохранил – ни одно.

Попутно заметим, что герой все – таки не «конница Буденого» и желтая пресса не «ведет рассказ», а создает популярный миф. И то, что герой не просто занимался альпинизмом, но при этом преодолевал свой страх. Это психологическая характеристика, признак художественной литературы. И, конечно, не рыдал в горе, а был сентиментален, потому и плакал любя… Но кого? Кто там Кто? Переводчик предлагает, видимо помня биографию поэта, герой любил мужчину. Не будем придираться к скобкам с критиками, что означает, что переводчик не смог написать связное предложение. Или к удивительному факту последней строчки - «А полученные не сохранил – ни одно». Поскольку получается, что отвечала она (он) на неполученные письма, но дивные. Но выясним факт - вообще умел (а)свистеть, или только в саду?

Конечно, у Одена есть стихи о любви, где он определено адресуется к мужчине или юноше - мужчине. Есть, где пол определить трудно и, если это существенно, то так и надо ухитриться перевести ( нпр в «О , что там долину…») . Но здесь?
Тем более что, отсылая к Флоберу, в другом сонете Оден писал –

От тех, кто жизнью никогда не рисковал,
Он отличался. Невзирая на ухмылки,
В деталях точен был, к порядку призывал,

Любил газон подстричь и захмелеть слегка,
И жидкости сливать из бутылей в бутылки,
И сквозь осколки их смотреть на облака.

Компетентный комментатор указывает что сонет был навеян чтением Оденом биографии Лоуренса . А Лоуренс : « In August 1992 the London Daily Telegraph uncovered new evidence to suggest that Lawrence of Arabia was indeed actively gay, but a reader contradicted this with a statement from a man who shared barracks with Lawrence who claimed that Lawrence was not a homosexual, merely a masochist.» -…( В …газете нашли свидетельства активной педерастии Лоуренса, что получило опровержение свидетельством соседа по казарме…он не был геем, скорее мазохистом).

Еще одна тайна истории… с другой стороны, «поэт издалека заводит речь, поэта далеко заводит речь». Оден пишет обобщенный портрет героя, и скорее всего, вполне гетеросексуального. Посему ответ лежит во второй части сонета, где написан образ альтерго Героя. Давенпорт, биограф Одена, отмечает, что это место навеяно Прустом ( который сам по себе тоже был гомик) и его «Содомом и Гоморрой), вероятно это :

«Сван нарочно из-за какого-нибудь пустяка придирался к Одетте и давал себе слово не писать ей и не искать с ней встреч до ее возвращения, тем самым создавая видимость крупной ссоры, которую Одетта могла принять и за окончательный разрыв, ожидая от обычной разлуки такой же выгоды, как и от ссоры, а между тем долгота этой разлуки зависела, главным образом, от продолжительности путешествия, — Сван только переставал встречаться с Одеттой чуть-чуть раньше, чем следовало. Он уже рисовал себе Одетту встревоженной, огорченной тем, что он к ней не приходит и не пишет, и этот образ, утишая его ревность, помогал ему отвыкать от свиданий с ней».

Но и это домысел, а не доказательство. Остается одно, фраза:

could whistle; would sit still

Мог(ла) т. е. умел(а) свистеть, это не «свистела» или «свистел» . Для мужчины, да еще времени Лоуренса и покорения неназванных морей умение свистеть вполне естественно , но женщина, если уж научилась свистеть , то что –то особенное, и достойное любви героя и его слез. С. Сухарев нарисовал вполне женоподобное существо, а ведь гомосексуалистов влечет мускулистое мужское тело.

Вот такая литературно – детективная история. Кто есть Кто?
PS неожиданно обнаружился еще один свежий перевод
Автор: Андрей Бударов

Уистен Хью Оден


Кто есть кто

В грошовой книжке каждый факт учтён:
Как был отцом побит и как бежал,
Чем омрачилась юность и чем он
Себя навек в историю вписал.
Как вёл борьбу, работал на износ,
Дал морю имя, покорял хребты
И, если свежим данным верить, слёз
Не избежал в любви, как я и ты.

Покрытый славой, он вздыхал с тоской
О ком-то, чьих желаний был предел —
Справляться с кругом повседневных дел,
Не более; беречь в душе покой,
Гулять в саду, порой писать ответ
Ему на письма — не храня их, нет.

и здесь как раз пол адресата писем обойден молчанием.
alsit25: (alsit)
http://alsit25.livejournal.com/227192.html

«Vladimir Gandelsman

УИСТЕН ХЬЮ ОДЕН (сегодня 110 лет со дня рождения) – мои переводы»

Вот еще один поэт решил отпраздновать юбилей. Но как!

ОСЕНЬ РИМА

Дождит. Волна о пристань бьёт.
На пустыре, отстав
от пассажиров, спит состав.
В пещерах – всякий сброд.

Он, тоже как и предшественник, помещает паровоз в Древний Рим , да еще глупо шутит. Надо же, пассажиры бегут впереди паровоза.. И в пещерах не сброд всякий, а перво- христиане , это же Падение Рима! А не осень Патриарха..Ну положим, с точки зрения римлянина – сброд.

Вечерних одеяний сонм.
По сточным трубам вниз
бежит фискал, пугая крыс,
за злостным должником.

В слове «злостным» ударение на « злОстным», для известного поэта это прокол. То что одеяний много, как ангелов, либо опять неуместная шутка, либо ничего не значащая.

Магический обряд – и храм
продажных жриц уснул,
а в храме муз поэт к стихам
возвышенным прильнул.

Здесь смысла нет вообще, перевирая содержание непонятой строфы.

Катон моралью послужить
готовится стране.
Но мускулистой матросне
охота жрать и пить.

Нет, Катон у Одена делает совершенно другое… И «Но» там тоже означает нечто иное..

Покуда цезарь пьян в любви,
на блёклом бланке клерк
выводит: «Службу не-на-ви...»
Жуть. Ум его померк.

Не умея передать образ и интонацию поэт просто пишет – Жуть. Тут ум переводчика меркнет совсем.

У краснолапых птичек, в их
заботах о птенцах, –
ни страсти, ни гроша, – в зрачках
знобь улиц городских.

Что это значит, уму непостижимо! Но появляется словарь футуристов Трудно влазить в размер...

А где-то там – оленей дых.
Огромных полчищ бег
по золотому мху вдоль рек
стремителен и тих.

А этот «дых», видимо, рифмуется с «пуком» Кружкова…

Остальное в подборке не хуже этого безобразия и трудов поэтов Кружкова с Пробштейном , но отметим –

ПЕРВОЕ СЕНТЯБРЯ 1939 ГОДА

В каком-нибудь шалмане
вечернею порой

Этот шалман превращает 52 –ю в Привоз или Марьину рощу…

Хорошо, что Оден не может видеть этих развратных плясок храмовых проституток от поэзии на его костях…
alsit25: (alsit)
Листок бульварный факты принесет:
Как бил отец, как он оставил дом,
Как бился на войне, что, в свой черед,
Великим сделало его потом.
Как он рыбачил, называл моря,
Вершины брал, боясь до тошноты.
Биографы теперь твердят не зря:
Он слезы лил, любя, как я и ты.

Но, изумляя критиков иных,
Она свой дом совсем не покидала,
Там хлопоча чуть–чуть, вполне умело,
Свистеть могла, и часто вдаль глядела,
Копаясь днем в саду, и долго отвечала
Посланиям его, и не хранила их.

Оригинал :

https://www.poemhunter.com/best-poems/wh-auden/who-s-who-4/
alsit25: (alsit)

Наш холм содеял свое смирение, и травы
Устремились к северу – вокруг меня
С утра до вечера дуэль цветов, возня
Цветов против цветов, в сражениях

Всеми выигранных, и в любой момент откуда -то
Может явиться иной вопль племени
Нового поколения птиц, чирикающих
Не для эффекта, а ради чирикания,

Что и верно. Больше жизней, чем я предвижу,
Знают о моей этим майским утром,
Когда я сижу с книгой, и чувства, истончаясь,
Сторожат несъедобный лоскут

Неприятного запаха, небезопасный, как
Многие здесь места – по наблюдениям
Моя книга мертва, и по наблюдениям они живы
В пространстве, не подозревая о молчании,

Как Провокаторша Афродита или ее близняшка
Воительница Артемида, эти Величественные Сестры,
Это они их подданные. Вот почему в их
Дуальном Мире  бывают прекрасны банальности,

Пожалуй, ничто так велико или мало или то
Неверные цвета и рев землетрясения
Выправляют вздохи ручьев, сильный звук,
А не гул – но мы наобум

И не ко времени оказались один на один
Одними, Клио, хранящая молчание. После этого
Ничто не легко. Мы можем мечтать, как нам хочется
О фаллических колоннах или пупковой грыже

С двенадцатью нимфами, кружащимися там, но образы
Не помогут – твое молчание уже здесь
Меж нами и в любом магическом центре, 
Где все прибрано к рукам. Однако,

Сожалеем ли мы? Просыпаясь на заре услышать
Как хер, петушась, провозглашает себя собой,
Хотя все его сыновья кастрированы и съедены,
Я рад, что могу быть несчастным - если


Я не знаю, как управлюсь, то хоть знаю,
Что зверь с двумя задами может быть вид
Равномерно распространённый,  но мама и папа
Не два других человека. Навестить

Могилу друга, закатить гадкую сцену,
Пересчитать любови, выращенные из нее,
Это дурно, но не чирикать же, как птица,
Словно никто определено не умер

И сплетня оказалась ложью, немыслимой -
А не была бы, то нет толку от прощения,
Око за око стало бы правом и невинному
Не пришлось бы страдать. Артемида,

Афродита, Крупные Державы и все мудрые
Кастеляне займутся своими делами,
Но это ты, никогда не высказывающаяся
Мадонна молчания, к которой мы взываем,

Когда теряем контроль, к твоим глазам, в которые
Мы глядим, ища одобрения после того
Как ты нас нашла. Как мне описать тебя? Они
Могут быть представлены в граните

( Можно догадаться по совершенным ягодицам,
Что безупречный рот слишком велик, чтобы иметь углы,
Гиганты наверное), но какая икона
Искусство для тебя, выглядящей, как

Любая неприметная девица, и не особо
В родстве со зверем? Я видел
Твое фото, думаю, в газетах, как нянчишь
Дитя или оплакиваешь труп – каждый раз

Тебе нечего сказать, да и не говоришь,
Наблюдай оттуда, где ты есть, Муза уникального
Исторического факта, защита тебе молчание,
Некий мир, тобой озираемый, молчание

И взрыв не оспорит его, но «Да» возлюбленного
Может его наполнить. Так мало Великих к тебе
Прислушивались – с того за тобой толпа
Чрезмерных воплей, о них и заботься, и

Почему, вверх - вниз, как Герцог Камберленда*
Или круг за кругом, как в  колесо в Лэкси ** , как
Коротышка, Лысый, Благочестивый, Заика *** шли,
Как дети Артемиды идут,

Не твои. Послушные жизни ты трогаешь, как музыка,
Превращая их в то, что возможно лишь раз.
Из тишины творя бесспорный звук, он звучит
Легко, но надо найти время, Клио,

Муза времени, кому милосердное молчание
Важно,  как первый шаг, и это вечно
Будет убийцей, чья доброта никогда
Не принимается, прости наш шум,

Научи нашим воспоминаниям, и отбрасывать
Мелкие проступки наших любимых
Конечно, невозможно, говорит Афродита,
Знающая дело, но одинокий знает людей,

Кому это удавалось. Доступный, как тебе кажется,
Я не смею спросить, благословляешь ли ты поэтов,
Судя по тебе, ты их вряд ли читала
И я не нахожу причин - зачем тебе их читать. 

Примечания:


*   Отсылка к детскому стишку - «O , the grand Duke of York» но и с отсылкой к Р.Грейвсу в « Менее знакомые детские стихи», где имя Герцога изменено.

** Водяная мельница

*** Прозвища королей франков.

Оригинал:

https://www.youtube.com/watch?v=Gwe2V-mvhgs

Profile

alsit25: (Default)
alsit25

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 45 6 7 8
9 10 11 12 1314 15
1617 18 1920 2122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 03:06 am
Powered by Dreamwidth Studios