alsit25: (alsit)
.
Второй подзаголовок взят из поэтического выражения в подборке стихотворений У. Одена, которой «Иностранная Литература» за номером 1 за 2017 год (http://magazines.russ.ru/inostran/2017/1) отметила юбилей великого поэта, последнего гения в английской поэзии, поэта, перед которым преклонялся другой последний великий поэт поэзии русской, поэтому публикация эта «омаж» и ему. Ибо великим он стал в тот момент, по свидетельству его самого, когда прочел всего лишь одну строчку в подборке бездарных переводов в сборнике, привезенном ему в Норенскую И. Ефимовым от А.Сергеева. Вот здесь: «Я помню, как сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочёл… Я просто отказывался верить, что ещё в 1939 году английский поэт сказал: «Время… боготворит язык», а мир остался прежним».

Но это были первые попытки переводов Одена. Прошло время, и за Одена взялся поэт совершенно безграмотный и глупый – известный скандалист В. Л.Топоров, издав первую обстоятельную книгу Избранного. С тех пор переводили его много, но как-то… От поэтов разных - того же А. Сергеева до В. Кулле или до никому неизвестного И.Сибирянина со стихи.ру. И вот за Одена взялись два профессионала русского перевода и постоянных автора «Иностранной Литературы».

И создается впечатление, что покойный Топоров продолжает порочить поэзию Одена в частности, и западно-европейскую поэзию в целом.

В упомянутом номере ИЛ также представлены различные эссе об Одене, что с точки зрения просветительской представляет очевидный интерес, но, поскольку поэт в первую очередь интересен стихами, то мы ими и займемся. Не зря же старались два осла просвещения – Кружков и Пробштейн, авторы новых переводов из Одена.

Тем не менее, начнем с эссе Пробштейна об Одене «Парадоксы Одена»,
ибо там, как нам кажется, можно найти ключ к прочтению Одена этими парадоксальными литераторами. Вот это место, говорящее об абсолютном отсутствии поэтического слуха у нашего переводчика уже на уровне подстрочника, цитата из Пробштейна:

Так, в стихотворении “1 сентября 1939 года”, посвященном началу Второй мировой войны, изменилась не только топонимика, причем, как верно подметил в своей лекции-разборе этого стихотворения Иосиф Бродский, “ресторанчик на Пятьдесят второй улице” указывает не только на место, но и на то, что в то время там был центр джазовой музыки, причем синкопированные ритмы проникли и в стих Одена, а сам выбор лексики: “dive“, чисто американское слово для ресторанчика, скорее бара, говорит еще и о безошибочном слухе Одена. Правда, Бродский делает весьма бездоказательные выводы о том, что именно интерес к американскому языку и заставил Одена перебраться в Новый Свет . Гораздо важнее - противопоставление беспечного кабачка (и людей в нем) тревоге поэта: “Я сижу в одном из кабачков / На улице Пятьдесят второй / Не уверен в себе, испуган / Пока гибнут умные надежды / Бесчестного, низкого десятилетия”
alsit25: (alsit)

Cerebrotonic Cato may


Extol the Ancient Disciplines

«Целебротоник» Катон, может
Славить Дисциплину Предков,
Но….

И вот что значит это слово:

Designating a personality type characterised as intellectual, introverted, and emotionally restrained.

Но Кружков видимо английского языка не знает, хоть и пишет себе или под себя подстрочники, и тогда по-русски это – тип личности, характеризуемый, как интеллектуал, интроверт, эмоционально сдержанный. Т. е. заторможенный аутист – одним словом, если пожертвовать интеллектуальностью.

Цезарь спит, от нег устав;
Мелкий клерк, давя зевоту,
Черту в зад мою работу —
Пишет поперек листа.

И тут переводчик застеснялся, не поверив своим глазам или из уважения к Цезарям, употребил черта в зад, ругательство до сих пор неизвестное.  Или не заметил «as»и поставил точку с запятой.

Caesar's double-bed is warm
As an unimportant clerk

Хотя, конечно, можно прочесть  «as»  как – «в то время, как». Так что, кто тут пишет в теплой постели вопрос сложный, может Цезарь там с клерком ее греют. В оригинале отсутствуют знаки препинания, как в « казнить нельзя помиловать», и может тут Оденом заложена двусмысленность и Кружков прав.

Птичка с алым хохолком,
На высокой ветке сидя,
Смотрит вдаль, в упор не видя
Город, пораженный злом.

Это да, но у Одена город поражен не злом, а гриппом.  Это образ, как и «поезд», связующий древний Рим с нашей цивилизацией. Однако ученому переводчику надо бы знать, что птичка эта не простая, а коннотация к птичкам из Кэрролла, в его книге « Сильвия и Бруно».

А совсем вдали — стада
Рыжих северных оленей
Мчатся тундрою осенней,
Растекаясь кто куда.

И полное фиаско последней строфы, растекаясь белкой по древу. А ведь это образ тех, кто и порушил Древний Рим, стекаясь ордами к его границам. Олени северных провинций в  шкурах - против изнеженных птичек заката цивилизации.  Или, как отмечал один комментатор, образ того, что природе на все эти падения глубоко наплевать.
Можно долго издеваться над муками и пуками творчества Кружкова, но вот издевательство над судьбоносным для русской поэзии стихотворением «Памяти Йетса», поэта, которого сам Кружков часто извращает, простить нельзя. И поскольку однажды Топоров уже испоганил этот цикл, то прочтем хотя бы одно стихотворение из него. Оригинал здесь - https://www.poemhunter.com/poem/in-memory-of-w-b-yeats-2/

Земля, прими славного гостя-
Уильям Йейтс здесь упокоится,
Пусть лежит сосуд Ирландский,
Опустошённый от его поэзии.

Кружков же безжалостно метафору уничтожает, на что не осмелился даже бездарный Топоров, ибо надо отдать ему должное – Бродского он уважал, как маму свою, Зою Топорову, адвоката поэта на страшном его суде.

Принимай, Земля, певца,
Славь, могила, мертвеца!
Пусть Ирландия скорбит —
Уильям Иейтс во прахе спит1.

Могилы же, славящие поэтов - это поэтическая некрофилия по сути. Или сравнение Ирландии с могилой, тогда это оскорбление.


Далее следуют две строфы, убранные Оденом из стихотворения, в публикации дается перевод их Анной Курт. (В более ранней редакции стихотворения здесь были две строфы. Предла­гаем их в переводе А. Курт (Прим. ред.) Впрочем, иные источники утверждают, что была и третья строфа.


Время,  которое нетерпимо
к храбрым и невинным,
За неделю может стать безразлично
К прекрасной плоти.

И эта немыслимая чепуха!!

Время мстит без жалости
Чистоте и храбрости,
Заметая все следы
Несравненной красоты.

Дело в том, что нетерпимость - это антоним к пресловутой толерантности, безразличию, гедонизму времен Падения Рима. И нет ничего дурного в том, что Время требовательно к героям и невинным. Если не они, то кто же?  Но заметать следы дворником или лакеем это неуважение ко Времени,  и получается, что Время здесь преступно, и как можно мстить чистоте, подметая мусор??? Или покрывая их снегом?  Тогда надо сказать - «заметая снегом забвения». Здесь заметает следы поэтическое бессилие всех трех поэтов - переводчиков Одена в этой юбилейной подборке.

Оно (время) поклоняется языку и прощает
Всех, кто им живет.
Прощает труса, тщеславие,
И кладет их славу к их  ногам.

Или другими словами, «когда божественный глагол» , вот тут Пушкин вполне уместен, чтобы процитировать.

Курт упрощает это так:

Но прощает все грехи
За бессмертные стихи.
Знать, в глазах его велик
Только тот, кем жив язык.

А ведь у Бродского есть эссе об Одене, и называется оно – Поклониться Тени. И, наверное, если его, Бродского, уважать, то надо бы оставить поклонение, иначе как цитировать истоки названия его эссе об Одене?

Однако, возникает вопрос: куда делась следующая выброшенная или оставленная  строфа, почему ее не доперевела Анна Курт? Или сам Кружков? Или хоть в примечаниях академических.

Время с этой странной причиной для прощения
Простило Киплинга и его взгляды,
И простит Поля Клоделя,
За то, что умел хорошо писать.

Здесь уже заложена главная мысль Бродского, что Эстетика выше Этики.  Может поэтому она и отвратна толерантным к графомании поэтам и редакторам «Иностранной Литературы»?

В кошмаре мрака
Все собаки Европы лают.
А живые нации ждут,
Каждая изолированная в своей ненависти.

И что предлагается взамен? Выпустив это «А».

Над Европой свился мрак,
В мраке слышен лай собак.
Каждый сущий в ней язык
На соседа точит клык.

Или другими словами, переводной Оден позволяет себе пошлую шутку, уподобляя нации собакам. Ну, немцев того времени - милое дело. Но французы или поляки тоже собаки? И чехи, у которых Судеты оттяпали, ни на кого не гавкали. Хотя немцев могли ненавидеть.  Однако, Пушкина зачем втягивать в это издевательство над Оденом и Йейтсом?

Интеллектуальное бесчестие
Смотрит из каждого человеческого лица (т.е. не собачьего)
И моря жалости лежат
Недоступными и замерзшими в каждом взоре.

Замерзшее – это отсылка к первому стихотворению в цикле – результат смерти Йейтса. Интеллектуальное, потому что Век Разума, неся добро и просвещение, оказался безжалостным, ( см. о том же «Монтень ») здесь стихотворение покидает Йейтса и смотрит в метафизику Истории.



Каждый оскорбленный взор
Прячет умственный позор,
Злоба их сердца грызет,
Жалость обратилась в лед

Однако, интеллект в переводе исчезает, и заменяется, видимо, позором ума, что еще могло бы быть похожим на мысль Одена, но уже «умственный позор», это фраза, непереводимая никуда и никак не постигаемая взором. Нации Кружков продолжает оскорблять.

А Оден обращается к усопшему:

Следуй, поэт, следуй праведно
к самому дну ночи,
и твоим свободным голосом
все еще убеждая нас ликовать.

А Кружков как- бы прогоняет поэта, да еще в другое место:

Так ступай, Поэт, ступай,
В сердце тьмы, в кромешный край,
И из этой тьмы слепой
Упованье нам пропой.

Упование - это надежда, а ликование - это радость. Видно, Оден и Кружков читали разных Йейтсов. И, наверное, грамотно – пой, а не пропой. Надежда - не Аллилуйя.

Обрабатывая (как землю) поэзию ( Оден помнит, что написал в первой строфе)
Вырасти виноградник проклятий,
Пой «неуспешность» людей  ( а мы помним слово- « невинных»)
В восторгах (экстазе) страданий.

Скорее всего, в этих парадоксальных строках Оден отсылает к вертоградам, где проклинали пророки, и страдал Христос.

Вместо этого мы имеем:

Чтоб из сонма наших зол
Вертоград стихов расцвел —
Пой о радости навзрыд
В упоении обид.

Поэт забыл из чего должен вырасти виноградник, полагая что из его жалких стишков вырастает поэзия, достойная Одена  («наших зол»), и, воистину, такая поэзия - явное зло). Но обиды … разве на то, что Господь дара поэтического не ниспослал Кружкову и Пробштейну. Но какая техника созвучий!

И наконец:

В пустынях наших сердец
Пусть (с его, поэта, помощью) потекут целительные источники,
Из узилища твоих дней, (из могилы т.е.)
Учи свободных, как славить (жизнь).
Кружков же кончает так:
Чтоб в пустыне бед возник
Исцеляющий родник —
В заточенье на земле
Научи людей хвале.

Ну почему не написать, если читаешь оригинал: Чтоб в сердцах людских возник?  И не на земле, а под землей! И не хвале/халве, а восхвалению. Но какая уже разница, если слова верного нет. Не хуже, чем в аналогичной пародии на Одена Топорова.
Или другой опус этого поэта, из которого явствует, что он поэт похуже Одена, хоть удавись:
Один всегда любит больше

Погляди на звезды, в ночную высь,
Звездам ты безразличен, хоть удавись;
Равнодушный, впрочем, уж ты поверь,
Не опасен нам — человек ли, зверь.

Ибо Оден написал, изящней сформулировав, в стихотворении «Тот, кто любит сильнее», следующее:

Looking up at the stars, I know quite well
That, for all they care, I can go to hell,
But on earth indifference is the least
We have to dread from man or beast.

По-русски это так:
Глядя на звезды, я знаю вполне
Что все, что их заботит - чтоб я пошел к черту,
Но на земле равнодушие со стороны
Человека или зверя, это последнее, чего надо бояться.

Или – опасен именно неравнодушный человек – зверь.

Разница небольшая, но изящная словесность… тут никак нельзя упустить то, что, посмотрев на звезды, поэт опускает взор на землю… Ибо, читая вслух, оказывается что - «ты безразличен, хоть удавись; /Равнодушный, впрочем…».

Но что еще можно сказать о переводчике, который не может правильно перевести даже название стихотворения- Мakers of History? Видимо, он не знает выражения –« god our maker » - «Бог, наш Создатель»…

      Третий переводчик поэзии Одена, и она же перевела почти все эссе в юбилейном номере, – Анна Курт. Поэт без регалий –
Анна Владимировна Курт
Поэт, переводчик, публицист.

       В поэтическом разделе она представлена одним переводом, но не совсем удачным, ибо, если в английской поэзии и существует традиция писать о серьёзных вещах в стиле и ритмике nursery rhymes (детских стишков), как, например, у Блейка, то тут слишком трагический повод, чтоб рифмуя «людоед – бед» отослать к  стишку Крапивина –
Жил на свете людоед,
Он наделал много бед.
Не поеду
К людоеду,
Чтобы не попасть
К обеду!

Или другими словами, традиции восприятия  ритмики в двух культурах несколько различны. Хорошо, что хоть Пушкин тут не появился, ассоциируя к антиклерикальной поэме -  « И за горький тот обед дал обет не делать бед», как выше в переводе из Йейтса.

Перевод ее такой:

Август 1968

Велик и страшен людоед,
Принес он людям много бед.
Владеет целым миром он,
Лишь даром речи обделен.

Все- таки упомянутый людоед владел не всем миром, да и города в Чехословакии не жег. (В оригинале разоренной и униженной стране).

Среди сожженных городов
Бесчинствует, на все готов,
И, руки в боки уперев,
Свой хищный разевает зев.

То, что руки уперев - это хорошо, узнаваемый образ и словечко Одена - akimbo, а вот зев у людоеда, т.е. не горло - это плохо. ( зев - отверстие, ведущее из полости рта в глотку) и переиначенное выражение «разевать глотку» не работает.

Но сколь ни тщится идиот,
Все околесицу несет.

И уж совсем не годится ругать людоеда идиотом, если стихи не умеешь писать и несешь околесицу, как обсуждаемые здесь поэты - людоеды, речью не владеющие, но все – таки не идиоты, помимо литературной деятельности, а совсем напротив, очень уважаемые и даже порядочные люди. Вот как о Кружкове  пишут ценители поэзии - «Сегодня исполняется 70 лет великому переводчику Григорию Кружкову. Именно с его помощью Киплинг стал автором самого известного в России цыганского хита, а некоторые стихи Роберта Фроста и Джона Донна по-русски зазвучали даже лучше, чем в оригинале». Вот оно – звучали, хит …а что звучало? Пук Идей? Ресторанный шмель Киплинга?
      И потому что людоед хоть и монстр, но не идиот. Все-таки ожидаешь, что Оден здесь говорит с достоинством, ибо он не монстр - переводчик и полагает, что хоть кто-то выражается не на языке идиота В. Топорова, написавшего в аналогичном опусе– «А из уст его слышна только жадная слюна», и в книжке опубликовал, и надпись написал, и эта поповская собака, видимо, дала ростки в переводной поэзии аж до этой публикации в ИЛ 1/17.

       Возвращаясь к прозаическому разделу в юбилейной подборке, хотелось бы понять, зачем там приложена глупая статья Филипа Ларкина, порочащая великого поэта -  «Что стало с Уистеном? »,  по стилю и идеям сильно напоминающая претензии к Бродскому, к его поэзии после отъезда в Америку.  Может в контексте порочащих поэзию Одена трудов этих двух с половиной поэтов? Кружкова, Пробштейна и Анны Курт. Может, чтобы в унисон к глупостям, которые  написал по поводу Бродского наш ученый литературовед  Пробштейн  в  упоминаемом  в этой горестной рецензии эссе выше? Цитируем эту глупость : «Хотя в своей лекции Бродский цитирует “Приношение Клио” Одена и приводит даже цитату из его стихотворения, не разделяя, однако, при этом почтения английского поэта к “Музе Времени” и почти игнорируя “милосердное молчание” Клио, как выразился Оден. Более того, отсекая цитату из Одена, Бродский сам манипулирует историей и стихотворением своего старшего друга, попадая тем самым в ловушку, которую английский поэт мудро обошел»

Ох, не любят Одена с Бродским, да и всю иностранную поэзию в «Иностранной Литературе».

alsit25: (alsit)
Эротическую поэму английского гения У. Шекспира «Венера и Адонис» отродясь никто не читал, хотя она была опубликована в 8-томном собрании сочинений однажды — http://lib.ru/SHAKESPEARE/shks_venus3.txt в переводе Курошевой, но это было время дефолта великой русской переводческой школы, и надо бы вернуть Шекспиру его эротическую силу, хотя Курошева хоть добросовестно пересказала своими словами содержание поэмы, что уже хорошо. Впрочем, есть еще один вариант перевода ее в 2001 году, http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/shks_venus2.txt Достаточно бросить сладострастный взгляд хоть на первые строфы, чтобы понять, что переводчик обул Шекспира в лапти и в сладкую лексику, явно мокрое дело на ниве перевода.

По месту мокрому в глазах зари
С надутых солнца щек ударил луч.
Адонис вскачь. Вон там, верхом - смотри,
Как краснощек! Борзые лают с круч,
Сама Венера мальчику смешна,
Как нищенка, визжит сквозь песий лай она!

"Самой себя мне ты милей трикрат!
Царь-цветик полевой, мой несравненно сладкий!
По мненью нимф, всех краше ты подряд
Краснее да белее голубка у розы в грядке.
Тебя природа в муках родила,
Боясь, как бы с тобой не умерла.

И вот за дело берется известный поэт В. Куллэ причем честно(и, кажется, впервые в истории ИЛ) прилагает оригинал, предлагая сравнить гений двух поэтов.
http://magazines.russ.ru/inostran/2016/10/venera-i-adonis.html
Сравним:

Даже когда солнце с пурпурным лицом
Оставляло с плачущее утро,
Розовощекий Адонис гнался за ним.
Охотиться любил он, но любовь он осмеял до презрения.
Порочная Венера надвигается яростно на него
И, как нахальная поклонница, ловит его в силки, чтоб обхаживать.


Здесь написано, что утру жалко расставаться с солнцем, но Адонис настолько силен, что может за ним гнаться даже в полдень, когда солнце в силе, и потому любил охоту и игру слов — «любил, но любовь презирал». А вот Венера, тоже охотница, поймала его в силки или, другими словами, осмеянная Адонисом любовь всех сильней. Или еще третьими словами, способный поэт вложил в строфу много информации и мастерства изящной поэзии. И написал классический образ охоты во всей строфе.
А что написал поэт довольно известный и даже якобы друг самого Бродского? Когда наш гений покинул родину, Куллэ было 10 лет, видимо друзья по переписке на Фейсбуке или он вундеркинд.

Как солнце пурпур свой стремит в зенит,
с зарею хнычущей простившись всласть –
Адонис юный зверя бить спешит.


Во - первых, он не умеет строить сравнение — солнце стремит пурпур, как Адонис спешит бить. Получается, что солнце стремит бить зверя — зенит ( как - так и). Или полная чепуха. Почему заря хнычет до того, как ее догнали и разделали на обед, и почему хнычет совершенно непонятно. Да и выражение стремит пурпур т.е. одеяние (пурпур это обычно мантия или тога) в зенит крайне вычурно. А если это просто цвет, то его отдельно от солнца стремить просто невозможно даже в дурных стихах, сбрасывая одежды.

Одно из двух: охота или страсть.

Причем тут это, тоже не понятно, ибо полностью противоречит Шекспиру, сегодня из двух можно выбрать охоту, завтра страсть, тогда Адонис в своем уме, и поэму эту можно не писать. (Мало того, охотиться тоже можно страстно).

Венера льнет к нему, утратив стыд,
надеясь, что мальчишку обольстит.

Это верно по сути, но изложено лапидарной прозой.
И, кажется, выражение «простившись всласть» несколько неграмотно, тут надо не ПРО, а НА, вроде — наевшись всласть... нельзя же сказать - простившись досыта? Т.е. правильно напрощавшись всласть.

Трижды ты меня красивей – начинает она
- Лучший цветок полей, несравнимо нежный
Позор для всех нимф, прелестней всех мужчин,
Белее и краснее, чем голуби или розы –
Природа создала тебя, с собой борясь.
Скажу, что мир окончится с тобой.


Как это делается на Малой Арнаутской…


«Ты, чья краса моей красе укор
трехкратный! Ты, что сладостью своей

Только графоманы и кокотки переводят слов sweet , как сладкий или сладко, если речь не о конфетах. Правильный перевод –
sweet [swiːt] / 1. 1) а) сладкий (о вкусе) Syn: honeyed , honied Ant: bitter 1., sour 1. б) слащавый, приторный; сентиментальный 2) а) приятный, милый, очаровательный (о внешности) Syn: agreeable 1., delightful , charming б) добрый, милостивый, милосердный It was sweeter to him to help others than to be happy himself. — Ему было приятнее помогать другим, чем заботиться о собственном счастье. Syn: amiable , kindly 1., gracious 1., benignant , benign в) ласковый; любимый, милый She is sweet on him. — Она в него влюблена. Syn: beloved 1., dear 1. 3) а) сладкозвучный, благозвучный, мелодичный The sweet voice of a bird. — Мелодичное пение птички. Syn: musical 1., melodious , harmonious б) исполняемый без импровизаций (особенно о джазовой музыке) 4) душистый, ароматный Syn: fragrant 5) а) свежий, неиспорченный (особенно о мясе) ; не прокисший, неиспорченный (о молоке)


не только смертным - нимфам нос утер –

Здесь, в переводе, прелестная богиня опускается до лексики простонародья или просторечья задолго до явления Пастернака

румяней роз, белее голубей!
Творений краше у Природы нет!
Умрешь - померкнет мир тебе вослед!

Понятно, что концовки будут лапидарны наверно везде.

Снизойди, ты чудо такое, и придержи коня
Притяни его гордую голову к луке
Если окажешь такую услугу, тебе в награду
Я открою тысячу тайн тебе не известных
Сядь рядом, тут змий никогда не шипит
И я тебя задушу поцелуями (или покрою)



Наш поэт предлагает такую интерпретацию:


Молю: ну спешься, юный сердцеед.
Пусть гордый конь в сторонке отдохнет.
Яви мне эту милость - и в ответ
укромным тайнам потеряешь счет.

Это видимо новояз или тавтология , «укромная тайна» (укромность уже подразумевает тайность, обособленность) и где тайны хранятся, тоже тайна

Присядь со мной - здесь змеи не шипят -
и выпей поцелуя сладкий яд.

Понятно, что на слуху «Белорусский вокзал », здесь птицы не поют. Но в оригинале змея одна и не просто змея, а серпент! Ясно, что у Венеры своя, Олимпийская мифология, но Шекспир кое-что о христианской мифологии слышал и любил, хотя любовь к ней презирал или ему было по барабану, и тогда Венера говорит, что она при всех развратных намерениях девственна, и это и есть одна из тысячи тайн, на которые она намекает, Адонис должен клюнуть… Куллэ , эротический переводчик, никаких тайн не оставляет и сразу сладко целует собрата по поэтическому полу.


Говоря это, она хватает его потную ладонь.
Образец силы и жизнестойкости
И дрожа от страсти, называет? ее бальзамом,
Покорным слугой земли, готовой угодить богине,
И будучи уже в ярости, страсть придала ей силы,
Храбро выдергивает его из седла.

И вдохновенное…


Возлюбленного за руку берет.
Готова ему кожу облизать,
и терпкий, смертный, юношеский пот
богине - как целительный бальзам.
Неистова в желании своем,
с коня стянула юношу силком.


Вот, где силок появился! Но облизать кожу…Этот Куллэ явно не получил сексуального образования, и если пот смертный, то поэма тут в корчах и должна закончиться, но поэтические корчи ее еще долго продолжаются, в созвездии немыслимо безграмотных перлов безграмотного поэта на страницах «Иностранной литературы» номер 10 . С такими поэтическими выражениями, например:

набрякшего смущением,

- чтобы зоб
успеть забить за несколько минут (У Венеры т.е. – идя по сравнению) ,

дать поцелуй (а не одарить поцелуем) ,

танцы пантомим,

и так далее. …

Упертые читатели могут продолжить этот квест сами.

Говорят, что Куллэ замахнулся на свод сонетов Барда…
alsit25: (alsit)
 

      Иностранная Литература в номере 7 за 2016 год опять порадовала нас переводами из английской поэзии.    http://magazines.russ.ru/inostran/2016/7/pyat-vekov-britanskogo-poeticheskogo-portreta.html                                               ;
       Причем там сказано: «Спектр этого раздела широк: от карикатурного, но сочувственного портрета земледельца в исполнении Джорджа Гаскойна через немного обидный обобщенный портрет бывших возлюбленных, принадлежащий перу известного поэта и романиста викторианской эпохи Томаса Гарди…». 
       
        Не будем придираться к фразе из преамбулы -  « обобщенный портрет бывших возлюбленных»,  хотя не ясно, идет ли речь о двоих или обо всех любящих, или это портрет в стиле Пикассо, но характеристика великого поэта Т.Гарди, сведенная до «известного»  уже несколько настораживает.  Ибо существует явное влияние его на других великих английских поэтов, таких, как Хаусмен, Оден, и даже на известного поэта И. Бродского, писавшего русскую поэзию на английский манер и оставившего поучительнейшее эссе, поклонившись и этой тени. Гарди в подборке представлен стихотворением из цикла « На Ярмарке в Кестербридже». И сказано там следующее:

http://www.lieder.net/lieder/get_text.html?TextId=7240

Былая красота.

Дамы на рынке, пожилые, с узкими губами ,
И увядшей кожей,
Они ли те, кого мы любил в года былые
И за кем здесь же мы ухаживали.

Они ли те девушки муслино-розовые, кому мы
 Давали обеты и на кого молились
В укромных уголках летних Воскресений у Фрума
  Или на берегу Бадмута?

Помнят ли они те веселые мелодии, под которые
   Мы танцевали, обнявшись на траве
Ах. Танцевали, пока лунный свет не освещал измятую почву
   Атласным сиянием?

Они должны забыть, забыть! Они не могут помнить,
   Кем они были,
Или память преобразит их и представит
  Всегда прекрасными.

         Учитывая лексику и интонацию текста, где автор несколько стилизует просторечие простых людей, а лир. герой не высокообразованный крупнейший поэт, но парень из простонародья, проводивший время на ярмарках, можно однозначно заключить, что сам поэт относится к девушкам и женщинам низкого сословия с любовью, состраданием и уважением и даже, возможно, обожествляя их. Или другими словами, стихотворение это, как и остальные в цикле, образец высокого Гуманизма. А эти самые «дамы», возможно вообще отсылают к «Даме Прекрасной», широко распространённому образу в английской литературе со времен вагантов, что было известно  А. Блоку, поэту русскому.             
     И вот что предлагает нам неизвестная переводчица М.Фаликман, представляя «известного поэта».

Бывшие прелестницы

Уже название настраивает на легкомысленный лад, или как говорил Пушкин - «Нет, нет, другому свой завялый неси, прелестница, венок».

Вы, дамочки с поджатыми губами,
Увядшей кожей, -
Неужто впрямь мы бегали за вами,
Любя до дрожи.

Дамочка, слово пренебрежительное и восходит к временам НЭПа. А поджатые губы намекают на ханжество торговок или гражданочек… И  это обращение - «Вы»! Как плевок.. Вроде Гарди обращается к дамочкам по- маяковски - Вам, проживающим за оргией оргию…

В шелках созданья нежные, к кому мы
Припасть спешили
То в Бадмуте, то в тихих бухтах Фрума
У водной шири.

Рифма спешили / шири вполне модернистская, а мы помним, что Гарди « одной ногой стоял в модернизме», но кто эти созданья? Дамы из высшего света, ходящие на рынок или те, кто стоят за прилавками? И носят ли они шелка сейчас на рынке, в этом стихотворении? Поскольку в настоящей литературе  одежда символизирует статус персонажа. «В багрец и золото одетые леса» нпр.  Действительно, муслин разновидность шелка, но то, что в конце 18 века было роскошью,  в конце 19, вероятно, стало ширпотребом: «Шелковый муслин применяется для пошива нарядной одежды – платьев, блузок, рубашек, юбок. Он гладкий, блестящий, приятный на ощупь. Единственным недостатком изделий из него является то, что со временем ткань расходится на местах швов». Что – то тут  расползается по швам…и в каком смысле «припасть к созданиям»? К ногам созданий? Или…?

А как в лугах, обнявшись, мы плясали -
всё было мало,
покуда не задремлет в лунной шали
земля устало.

Мало/устало рифма уже менее изобретательная, но лунная шаль на плечиках земли это очень красиво, значительно поэтичней, чем у Гарди.

Нет, вспомнить ни себя, ни тех свиданий
они не в силах,
иначе бы огонь воспоминаний
преобразил их.

       И, конечно, огонь, сжирающий бедных старушек по образу птицы Феникс… или неумение передать чувство словами.
       Право, возникает впечатление, что здесь воспоминания пожилого джентльмена о былой юности, проведенной в борделях Бадмута или средь развратных простушек его предместий.
       Если бы Т. Гарди писал подобные стишки, то он удостоился не звания «известный», а попал в знаменитую антологию The Stuffed Owl: An Anthology of Bad Verse  ( «Чучело совы», антология дурных стихотворений).

            Теннисон в подборке представлен переводом известного переводчика А. Круглова того же качества, и хотя он ценится повыше Гарди - «Альфред Теннисон, любимый поэт королевы Виктории, которая присвоила ему звание поэта-лауреата и титул барона» -

трудно поверить, что у королевы был вкус «куратора проекта - культуролога, переводчика, куратора международных проектов в области культуры А. Г. Генина», если она наградила поэта за это его стихотворение.

            Ибо в стихотворении дается описание некоей неукротимо строптивой Кэт, но с любовью к ней и хорошо разработанными психологическими характеристиками девушки, причем на уровне лексическом. Начинается стихотворение так:


Она мне знакома своим гневным настроением,
Ее черноблестящие глаза, ее черноблестящие волосы
Ее неожиданный смех, неукротимый и пронзительный,
Как смех дятла
С груди холма
-это Кэт, она говорит, что хочет
Ибо у Кэт неудержимый язык
Чистый, как бренчание арфы
Ее сердце как мерцающая звезда,
Дух ее всегда натянут
Как новая тетива, блестящая и острая
Как края ятагана.

В русском же варианте получаются такие злые стишки:

Не позабыть мне злых гримас,
Волос, как смоль, и черных глаз
Той, чей смешок колюч и дик,
Как дятла дробь в тиши, - и вас
Не пощадит ее язык -
Кэт скажет правду напрямик.
Тот язычок неукротим,
А голосок звенит струной;
Как пламя, бьется в сердце жар.
Нрав пышет кипятком крутым,
И ум искрится озорной,
Острее сабли янычар.

           Из чего следует, что переводчик не совсем хорошо знает английский язык, и, как Фаликман, заставляет девушку гореть жаром. Дело в том что, слово wild в данном контексте не переводится первым значением – дикий и уж точно стук дятла диким не может быть даже у Теннисона. Но хуже то, что ниже по стишку эта кипящая Кэт заговорила языком девиц из стихотворения Фаликман про стихотворение Гарди, но, вероятно, еще и с отсылкой к Бернсу «кто честной бедности своей…»

«Кэт говорит, что нет мужчин
Кэт презирает звон монет»

в то время, как сама Кэт заявляет, да еще и прибегая к архаике -

Kate saith "the world is void of might".
Kate saith "the men are gilded flies".

- в мире не осталось силы (или могущества)
- люди это позолоченные мухи..

Ср. например - Great is our Lord and mighty in power, что начинает оправдывать гнев этой самой Кэт и поэта Теннисона, опороченного переводчиком.

      Оставим здесь Теннисона, поскольку дальше еще хуже и обратимся к уж точно хорошо известному поэту Д.Г. Россетти. Может ему больше повезло. Хотя вряд ли, немыслимо изыскано - кружевная метафорика Россетти практически не поддается переводу, в лучшем случае можно передать смысл с огромными потерями даже в подобной этой «гражданской» лирике.

Царь Александр II (13 марта 1881 г.)

На него работали 40 миллионов рабов, одаренных
Каждый 6 футами почвы налога смерти, и они получили
Обильный, рожденный свободным край, где
Можно собирать урожай их страны. Это сегодня
Громогласное Требование Небес, кровь Отца – злые склонились
Со слезами и вострепетали гневом – кто же пока они горюют,
каждую повинную голову  подвергнет мучениям, его эдиктом запрещенных.

Он оставался кнутом красно- прожорливых ядовитых зубов, и первых предателей России, его убийцы идут
К могиле бледные. Пока он - уложенный предательски низко
С членами кроваво разорванными, с гниющими мозгами, которые только что
По- царски завещали свободу – вопреки деяниям, преданных анафеме,
Несет Богу свидетелей скорби его народа.


http://www.poemhunter.com/best-poems/dante-gabriel-rossetti/czar-alexander-the-second/

И жалкое подобие этого стихотворения

Он сорока мильонам крепостных,
Имевшим прежде лишь клочок земли
Размером с гроб, дал пашен, чтоб могли
Они кормиться; ныне вопли их
Несутся ввысь: “Прибежище благих!
Пока слезами мы не изошли,
Виновникам те казни ниспошли,
Что царь отверг во имя малых сих”.

Он удержал свирепствовавший кнут;
Впервые рядом с жертвою своей,
В крови лежащей, мертвым пал злодей.
Растерзан тот, кто всем дал равный суд,
И Бога, вопреки делам иуд,
Он ныне просит за своих людей.

Перевод Валентины Сергеевой

        Как говорится, комментарии излишни. Возникает другой вопрос. Зачем понадобился еще один вариант перевода, если уже существует столь же высокохудожественный, пера переводчика вполне профессионального - http://www.stihi.ru/2006/06/18-180 ?

В соседней статье того же номера предлагается подборка из Хаусмена:

http://magazines.russ.ru/inostran/2016/7/stihi-iz-knigi-shropshirskij-paren.html


А  в ней такой стишок –


XXII

Раздался незнакомый звук,
           Проходит взвод, гремя.
Один красномундирный вдруг
           Не сводит глаз с меня.

Мил человек, тебе со мной
           Навряд ли встретиться дано,
И то, что мы зовем судьбой,
           Давно предрешено.

Ни общих дум, ни общих дат,
           Но в счастье иль в беде
Всего хорошего, солдат,
           Желаю я тебе.

        Не будем осуждать переводчика за рифму гремя /меня. Или за день рождения обоих персонажей в один день, если не свадьбы, как общей даты, не говоря уже об единомыслии. Но за слово «красномундирный» осудим непременно. Ибо в русском языке есть аналоги и «красному мундиру», и красномундирному.  В первом случае это «белопогонник», а во втором случае -  красномордый.  Оставим без обсуждений конструкцию « вдруг не сводит», хотя это противоречит  даже элементарной грамотности (мгновенное действие рядом с протяженным во времени,  ср. напр. классику « вдруг внезапно скрипнула дверь…).   Но вот «поэтичность» второй строфы  и ее переложение для «Чайников» …

My man, from sky to sky’s so far,
 We never crossed before;
Such leagues apart the world’s ends are,
 We ’re like to meet no more;

Здесь написано - Приятель, небо от неба очень далеко,
                                   Поэтому мы не «пересекались» раньше,
                               На много лиг врозь лежат края земли,
                                    Поэтому вряд ли мы опять встретимся.

Великолепная метафора замечательного поэта безжалостно удалена  в интерпретации его толкователя.

          Качество продукции остальных стихотворений этих двух подборок не сильно лучше упомянутых. Иностранной поэзии опять не повезло с Иностранной Литературой.








alsit25: (alsit)

           Статья Шайтанова начинается с довольно известных фактов и проблем - верно ли делить свод сонетов на две части ( «Другу» и «Смуглой Леди) , кто скрывается за посвящением W. Н и тому подобное, что полагается писать в таких случаях.

«Однако сейчас, не повторяя аргументов в пользу Саутгемптона, относящихся к началу 1590-х обратимся к более позд­нему времени: Шекспир мог вернуться к сонетному жанру че­рез десяток лет после того, как начал в нем работать

Повод для этого также подсказывает биография Саутгемптона, ибо без соотнесения с некоторыми ее фактами ряд шекспиров­ских сонетов оказываются совершенно непонятными. Имен­но это демонстрирует традиция их русского перевода».

                 А вот это уже интересно, поскольку, вероятно , справедливо, сонеты 2 -й сотни сильно отличаются от сонетов первой. Там появляется довольно серьезная метафизика, а не только основная любовная тема.

            И тут возникает суждение любопытное:


Если не единственным привязанным к реальным событиям, то крайне редким у Шекспира считается сонет 107, где в строке о "смертной луне": "The mortal moon hath her eclipse endured", — небезосновательно видят аллюзию на смерть ко­ролевы Елизаветы в марте 1603 года.

        
            
Или другими словами, Шайтанов предлагает не связывать интерпретацию сонетов с реальными событиями, включая биографию самого автора. Но достаточно ли оснований и кто эти, кто видит аллюзию?

            Ибо тут же он утверждает обратное:

Тогда первые 8 строк представляют собой пейзаж исторических обстоятельств. Только эта трактовка, как мне кажется, и позволяет про­рваться сквозь хитросплетение метафорических намеков. Иначе же выходит что-то глубокомысленное, но мало внят­ное, как в большинстве русских переводов. Обратимся к классике — к С. Маршаку.

          
           
Прежде чем обратиться к Маршаку и другим аналогичным интерпретаторам, надо прочесть самого Шекспира, тоже ведь классик.

Sonnet CVII

Not mine own fears, nor the prophetic soul
Of the wide world dreaming on things to come,
Can yet the lease of my true love control,
Supposed as forfeit to a confined doom.
The mortal moon hath her eclipse endured,
And the sad augurs mock their own presage;
Incertainties now crown themselves assured,
And peace proclaims olives of endless age.
Now with the drops of this most balmy time,
My love looks fresh, and Death to me subscribes,
Since, spite of him, I'll live in this poor rhyme,
While he insults o'er dull and speechless tribes:
   And thou in this shalt find thy monument,
   When tyrants' crests and tombs of brass are spent.

   
           
Действительно, комментаторы полагают содержание смутным и ищут исторические прототипы (Елизавету) или события (лунное затмение за год до написания сонета) -
http://www.shakespeares-sonnets.com/sonnet/107.

Это сборник подстрочников сонетов Шаракшанэ , и он говорит то же самое, что приводит в цитируемой статье Шайтанов , но приводит вдумчивый подстрочник.



Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
всего мира, воображая грядущее,
все же не могут определить срок моей истинной любви,
полагая ее ограниченной роковым пределом*.
Смертная луна пережила [испытала] свое затмение**,
и мрачные авгуры смеются над собственным пророчеством;
то, что было неопределенным, теперь торжествует [венчается короной], став   надеждым,
и мир провозглашает оливы на вечное время***.
Теперь, с каплями этого целительнейшего времени,
моя любовь выглядит свежей, и Смерть мне подчиняется,
так как вопреки ей я буду жить в этих бедных стихах,
пока она злобно торжествует над тупыми и безъязыкими племенами.
И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
когда гербы и гробницы тиранов истлеют.



* По единодушному мнению исследователей, сонет 107 содержит ряд намеков на важные внешние обстоятельства, возможно, исторического характера. Однако в том, что это за обстоятельства, исследователи расходятся, предлагая широкий выбор возможных толкований. Так, строки 3-4, возможно, содержат намек на освобождение из тюрьмы адресата сонетов, которым считается либо лорд Саутгемптона, либо лорд Пембрук (оба были в разное время подвергнуты тюремному заключению по политическим причинам). Отсюда следуют разные выводы относительно датировки сонета, поскольку Пембрук был освобожден в марте или апреле 1601 г., а Саутгемптон -- в апреле 1603 г.
** Под "смертной луной" обычно понимают королеву Елизавету, но на роль "затмения" выдвигают различные события. Дело осложняется тем, что глагол "endure", помимо основных в современном языке значений "пережить", "перенести", "выстоять", в 16 в. мог употребляться в значении "испытать", "претерпеть (без сопротивления)". С учетом этого, комментаторы истолковывают это место либо как указание на какую-то победу
alsit25: (alsit)

Елизаветы (разгром испанской Армады, подавление заговора, выздоровление от болезни), либо на ее смерть в 1603 г.
*** В зависимости от истолкования (см. предыдущую сноску), в строках 7-8 речь может идти либо о победоносном избавлении Елизаветы от какой-то угрозы, либо о последовавшем за ее смертью восшествии на престол короля Якова I, которое, вопреки опасениям, произошло мирно, без гражданской смуты. В чем бы ни заключалось это событие, автор сонета говорит о нем в самом радостном и возвышенном духе, очевидно, считая его важным не только для монархии и Англии, но связывая с ним и свои личные надежды.

        В самом же сонете говорится конкретно и без истолкований следующее, прибегая к подстрочнику того же Шаракшанэ выше, но выправив его.

Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
всего мира, воображая грядущее,
все же не могут сдать в наем владения моей возлюбленной( ого),

В предположении, что даже рок ограничен в правах


             Или дословно - конфисковать в пользу судьбы, не всемогущей, когда дело касается любви , поэт утверждает, что не в праве возлюбленной ( или «…ого») лишать его самого права быть овладевшим ею ( им) , что значительно шире общего места про ограниченность срока жизни, достаточно того , что на смерть намекает « смертная» луна , ниже.

Смертная луна пережила свое затмение,
и печальные авгуры издеваются над собственным пророчеством;
Неопределенность, теперь венчается короной, став определённым,

и мир провозглашает оливы на вечное время.
Теперь, с каплями этого целительного
времени,
моя любовь выглядит здоровей, и Смерть мне подчиняется,
так как вопреки ей я буду жить в этих слабых стихах,

пока она злобно торжествует над безжизненными и безъязыкими племенами.
И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
когда гербы тиранов и медные гробницы исчезнут.

   

         
             Вот один из анализов сонета:
http://www.shakespeares-sonnets.com/sonnet/107 , процитируем анализ первой строфы.

the lease = временное владение чем –то. Это юридическая терминология, закон, определяющий условия, на которых сдается собственность. Любовник обладает любовником на условиях, которое определяет Время в силу смертности обоих.

control = ограничение, удерживание , управление. Также – опровержение, порицание , Однако, это слово у Шекспира обычно – властвовать , доминировать, применять право владения.

И наконец,

Supposed as forfeit to a confined doom.  

forfeit - лишиться в результате конфискации, потерять право на что-л.

«Предполагаемый» – антецедент (предпосылка в силлогизме) здесь «страхи…)   или просто мой возлюбленный. Но грамматически и по смыслу это относится, скорее всего, к владению возлюбленного, ибо по месту расположения во фразе ближе всего к « лишению имущества в пользу кого-то», ограничение в правах или в свободе действий, и, в частности, как наказание».

 
                  
Иными словами мы имеем дело с классической « юридической метафорой» отношений меж любовниками, как и в остальных сонетах Шекспира, где таковые метафоры наличествуют. Сумма слов из юридических понятий, дает однозначно правовой контекст.

.

Шайтанов начинает с критики Маршака.

  

     Ни собственный мой страх, ни вещий взор

     Вселенной всей, глядящей вдаль прилежно,

     Не знают, до каких дана мне пор

     Любовь, чья смерть казалась неизбежной.

     Свое затменье смертная луна ,

     Пережила назло пророкам лживым.

     Надежда вновь на трон возведена,

     И долгий мир сулит расцвет оливам.

В первом катрене недостаточное понимание того, о чем идет речь, компенсируется поэтической риторикой, звуча­ щей двусмысленно в силу того, что переводчик, кажется, так и не сделал выбор в пользу того или другого значения анг­лийского "my true love". ренессансной поэзии     это выражение обозначает "верного влюбленного/любяще-го". По-русски "до каких дана мне пор" в отношении любви   предполагает чувство, а "чья смерть" — человека.       

Однако самое темное место касается главного: чего же ни   я, ни весь мир (wide world) в своих пророчествах не могл знать? У Маршака получается, что скрыт срок жизни/продолжительности любви; в оригинале — срок заточения. Хотя,   это нужно признать, о заточении сказано с метафорической            уклончивостью: "...the lease of my true love... / Supposed as forfeit to a confined doom". Дословно: "Временный срок, на который моя любовь... / Предполагается жертвой стесненной судьбе..."Значения ряда слов явно скользящие, метафорически двусмысленные, но любопытно, что это скольжение происходит вокруг понятий, всего более употребимых в юридиче­ском языке.

Среди многих значений слова "lease" основная смысловая связка исторических значений (по Оксфордскому словарю — OED) выстраивается так: невозделанная земля — земля, от­данная во временное пользование — аренда. Еще разнообразнее и сложнее круг значений вокруг слова "forfeit": нарушение закона; нечто, утраченное по закону; штраф, наложенный за нарушение закона; утрата чего-то по закону.

Метафорический ряд у Шекспира очень часто вовлекает юридические аналогии (чаще, пожалуй, лишь природные). Но здесь, кажется, есть прямой повод для подобного иносказания: освобождение Саутгемптона и грядущая встреча с ним поэта. Почему об этом не сказать прямо? Во-первых, такое напомина­ние едва ли было бы приятно бывшему сидельцу Тауэра, а те­перь обласканному и осыпанному милостями нового монарха (Саутгемптону), удостоенному высшего ордена— Подвязки. Прямо из Тауэра он призван в свиту короля Иакова, находяще­гося на пути из Эдинбурга в Лондон.

-

 
           
Если подытожить эту интерпретацию, то Шайтанов полагает, что установление связи   реальных исторических событий  и текста сонета поможет разгадать тайный замысел его и тем самым дать возможность переводчику создать адекватный перевод, либо столь же таинственный, либо адекватный после верной интерпретации. Однако интерпретация его строится на ложном синониме (помимо уверенности , что «друг» уже разоблачен). Верно утверждая, что Маршак не понял то, что переводил, сам Шайтанов пишет:

« У Маршака получается, что скрыт срок жизни/продолжительности любви; в оригинале — срок заточения».

           А заточение у него вышло из связи содержания сонета с биографией Саутгемптона. Хотя слово « confined» означает здесь не заточение, а прочитывается в контексте всей фразы, где содержится аж 4 слова юридического лексикона ( гражданского права, точнее говоря), те. Ограниченный, Ограничивает и тогда «юридическая »метафора опровергает интерпретацию Шайтанова.   Ибо если Шекспир заговорил на языке права, то это всего лишь метафора любовных отношений. Овладения друг другом, говоря эротически. Так что Маршак видимо прав, хотя перевел дурно для чайников.

a confined doom. – ограниченный рок, судьба.

                И тогда сам Саутгемптон не может никак оказаться при таком эпитете! Будучи и сам объектом безжалостного рока. Причем, сам же Шайтанов пишет о «юридических» метафорах. Поэтому Шекспир высказался вполне «прямо» и ничего не шифровал.

   

             Хотя, действительно, в сонете есть игра, и поэтому он, скорее всего, полноценно не переводим. Вот что пишет вдумчивый интерпретатор Хелен Вендор в своих интерпретациях к сонетам. « Лексика этого сонета крайне изыскана и сильно латинизирована, конечно там присутствуют и слова англо-саксонских корней, но… в основном это слова пришедшие из греческого, латыни и французского.» И она насчитывает 32 слова иностранного происхождения , что отражает, по ее мнению, отношения макрокосмоса «мира» и микрокосмоса персональный любви, пока в финале, где речь о собственно поэзии, космосы не меняются местами.          

                Но самое интересное не это, замечает комментатор, а именно что
alsit25: (alsit)

многие слова там составные, каламбурные (pun – по английски) pro- pheticcon- fined au-gur итд.   И она заключает – Вряд ли следует мучать смысл сонета, ища исторические аллюзии, ибо он хорош и без них.

Ей вторит наш Аникст:

.

Об авторе » А.Аникст. Шекспир
» Глава 5. «Единственный потрясатель сцены»
» «Светловолосый друг» и «смуглая дама»

Раз уж мы вступили на шаткую почву догадок и предположений, нельзя умолчать о сонетах Шекспира. Мы говорили выше, что едва ли можно считать их произведениями автобиографического характера в прямом смысле. Возможно, что многие из сонетов следует рассматривать как литературные эксперименты на темы, весьма распространенные в поэзии Возрождения, что подтверждается сравнением сонетов Шекспира с сонетами его современников.

И все же слишком велик соблазн, чтобы можно было совершенно отказаться от поисков в сонетах личных признаний Шекспира. Даже если он писал сонет, так сказать, на заданную тему, то не мог не вложить в него хоть какую-то долю личного опыта, собственных переживаний, конечно, преобразив их, как того требовали каноны поэзии. - Большинство из 154 сонетов Шекспира адресовано некоему другу, которого он ни разу не называет по имени. О нем известно лишь, что он моложе автора сонетов. По-видимому, он занимает и более высокое общественное положение. Если он был знатен, то вполне вероятно, что сонеты адресованы графу Саутгемптону, которому Шекспир посвятил также свои поэмы. Но с таким же успехом адресатом мог быть какой-нибудь другой молодой вельможа. Первое посмертное издание пьес Шекспира было посвящено графам Пембруку и Монтгомери. В посвящении отмечалось, что оба графа «оказывали честь как пьесам, так и их автору», затем повторяется, что им «нравились некоторые из этих пьес, когда их играли, еще до того, как они были напечатаны». Из этого можно заключить, что, кроме Саутгемптона, Шекспиру оказывали покровительство другие меценаты. Уильям Герберт родился в 1580 году и был на четырнадцать лет моложе Шекспира и на столько же лет пережил его (умер в» 1630 году). Его младший брат Филипп Герберт получил титул графа Монтгомери. Уильям Герберт наряду с Саутгемптоном называется среди тех, кому Шекспир мог посвятить свои сонеты.

Поскольку нет никаких данных, чтобы определить, кто был молодым другом, которого воспел Шекспир, мы не станем терять время на бесплодные догадки.

         И он прав. Или у Шекспира было много любовников. Тут та же ситуация, что и с установлением личности автора «Шекспира», каждая версия отвергает другую, как и в случае «Шолохова», достоверно, пожалуй только то, что «Как закалялась сталь» написали Колосов, Караваева и Серафимович, последний вроде бы тоже принимал участие в проекте «Шолохов». Посему исходить из идеи, что «Друг» именно Саутгемптон нельзя.

«Там, где речь идет о смертной луне, смысловая неточность(соотнесенная с историческим смыслом) вполне очевидна. Английский глагол "endured" в отношении затмения может быть передан русским глаголом "пережить", но здесь— не всмысле продолжающейся жизни, а в смысле того, что это испы­тание выпало на долю смертной луны, для которой, в отличие от ее небесного эпонима, затмение — знак смерти. Именно таки произошло с той, чьим эмблематическим образом была дев ственная луна-Диана, — с королевой Елизаветой.

         Все проясняется, если предположить, что первый катрен —о прерванном (с восхождением на трон короля Якова I Стюар­та) заключении в Тауэре графа Саутгемптона, который попал туда за участие в восстании своего друга и родственника графа Эссекса в феврале 1601 года. Второй катрен — смерть Елизаве- ты и смутное ожидание нового короля, чья мать, Мария Стюарт, была казнена в период предшествующего правления. Как- то он поведет себя, не захочет ли мстить? Были и другие сомнения и предсказания, но все разрешилось, по крайней мере, в первый момент, — ко всеобщему облегчению.
         Если следовать этим историческим обстоятельствам, то
текст заметно проясняется, что я и попытался показать в собственном переводе».

         Что касается Луны, то это тоже сомнительно, ибо у Шекспира образ Луны встречается часто и по разным поводам. А, как мы видели, привязка к Елизавете или графу тоже натянута. Скорее и всего лишь, можно предположить, что поскольку стихотворение кончается теми же словами, что и сонет 18 -

 

So long as men can breathe, or eyes can see,

  So long lives this, and this gives life to thee.

то, что адресат тот же, что и в первых сонетах «К другу»   и вариация «я памятник себе воздвиг …»   но с оттенком гимна самой речи -

«пока она злобно торжествует над безжизненными и безъязыкими племенами».

        Ибо под племенами здесь подразумеваются не какие – то варвары, а просто не поэты, безъязыкие народы, включая собственный, что исключает политический подтекст и все эти заключения в тюрьмы врагов тиранов. А «юридическая» метафора в тезисе сонета, указывает на формирование в период Возрождения словаря права ( в данном случае гражданского права на обладание), поиск лексики рождающегося гуманизма язычников - атеистов Возрождения, с оглядкой на право римское для будущих Капитолиев и Белых Домов.

          
                
Или, как верно замечает Шайтанов, противореча самому себе :

Ренессансный сонет отнюдь не жанр прямого высказывания, напротив, его речевая установка — метафорическое слово. В сонете, прежде всего, ведут речь о любви; впрочем, о чем бы ни шла речь, она остается ме­тафорически уклончивой, шифрующей. Такова часть жанро­вой игры, и условие это не менее важное, чем — 14 строк.

       
                 
И Шайтанов дает фрагмент своего перевода

alsit25: (alsit)

Мой вечный страх и вещий хор пророчеств —

Что станется, любовь моя, с тобой,

Теряют силу, как только просрочен,

Твой договор с затворницей-судьбой.       

Затмился смертный лик луны-богини;      

        '          

Авгуры оказались в дураках;

Тревоги нет — мир воцарился, ныне   

Он шествует с оливою в руках.

       И тут в затворницы попала судьба, а не граф, да и затворница это та, кто выходить не хочет. Высказывание не менее смутное, чем у Маршака, и требует новых интерпретаций оставляя нас в дураках.

       
        Далее Шайтанов опять приводит пример против своей теории интерпретаций и многозначительности смыслов, а именно, более чем уместный здесь пример издевательства Чапека над теориями интерпретаций.

Ренессансный сонетист владеет искусством поэтического иносказания, не менее сложным и не менее конкретным, чем поэт-символист из рассказа Карела Чапека "Поэт".

           Но ведь что может быть конкретнее и менее таинственным чем, число 235, вычисленное по стишку туманного поэта у Чапека?  

        А вот продолжение 107- го сонета его пера,

Так благодать, разлитая над нами,

Свежит любовь, а смерть теперь вольна,

Невластная над этими строками,

Глумиться в безглагольных племенах.

В моих стихах переживешь ты впредь

И блеск владык, и памятников медь.

         Тоже плохо, ибо благодать – термин христианский, да еще «свежит» т.е освежает любовь , вообще архаическая галантерейная семантика… и хотя «глаголом жги..», в данном случае, замена безъязыкости безглагольностью отдает ошибкой, ибо в слове безъязыкий уже содержится язычество, возможно преодолеваемое Шекспиром в это время, или прозреваемое, как залог вечной войны, а не олив.

   
            
Но как справился Шаракшанэ, не поленившийся даже написать подстрочник, не очень вдаваясь в исторические ассоциации?

Ни собственные страхи, ни пророки --

Провидцы мировых судеб и дел --

Моей любви не могут ставить сроки,

Поверив, будто есть у ней предел.

Смешны авгурам прежние печали.

Из тени вышла смертная луна.

Годину бед оливы увенчали,

И мир на все объявлен времена.

Впитав целебный дух эпохи новой,

Любовь воспряла. Мне стихи даны,

А им подвластна Смерть -- тиран суровый

Племен, что безъязыки и темны.

Здесь -- памятник тебе, он сохранится,

Хоть рухнет и монаршая гробница.

        
           
Первая строфа не получилась из – за сложной «юридической» метафоры, он просто ее выбросил, как и Маршак, сказав общее место, вторая – тоже упрощена, да еще появились печальные (!) авгуры. Однако дальше Шаракшанэ понял, что суть сонета в смене эпох, но и все тут, смяв концовку скороговоркой.

         
            Любопытные могут оценить попытки перевода остальных переводчиков , если они этот сонет переводили, а именно
В.П. Боткина, В.С. Межевича, М.Н. Островского, И. Мамуна, В.Г. Бенедиктова, Ф.А. Червинского . С. Ильина Случевского    К. Фофанова , В. Брюсова, В. Лихачева, Н. Холодковского , А. Федорова , В. Мазуркевича , Т. Щепкиной-Куперник П. Карпа, Р. Винонена, В. Орла, Б. Кушнера, Д. Щедровицкого, А. Васильчикова, Г, Кружкова, Д. Кузьмина, И. Астерман , Н. Гербеля, Игн. Ивановского, С. Степанова, И. Фрадкина, В. Микушевича. … И несть им числа…хотя Ивановский умелый переводчик, судя по Байрону его.

Нпр. Микушевич из рук вон плохо –

             
                  
Ни мировая чуткая душа,

                 Ни мысль моя среди моих тревог

                 Не защитят, предчувствием страша,

                 Любовь мою, судьбы моей залог.

Но это не предел еще, вот один из новых – Ю.Лифшиц , известный тем что даже написал инструкцию - «Как переводить сонеты Шекспира».

Ни ужас мой, ни вещий дух миров,

что полон грёз о бренных существах,

не ведают, срок действия каков

моей любви, чей неизбежен крах.

Тогда уже лучше держаться Маршака….

               А мы вместе с Шайтановым переходим к сонету 104

SONNET 104

To me, fair friend, you never can be old,
For as you were, when first your eye I ey'd,
Such seems your beauty still.
Three
winters cold
Have from the forests shook three
summers' pride,
Three
beauteous springs to yellow autumn turn'd
In process of the seasons have I seen,
Three April perfumes in three
hot Junes burn'd,
Since first I saw you fresh, which yet are green.
Ah! yet doth beauty, like a dial-hand,
Steal from his figure and no pace perceiv'd;
So your sweet hue, which methinks still doth stand,
Hath motion and mine eye may be deceiv'd:
   For fear of which, hear this, thou age unbred;
   Ere you were born, was beauty's summer dead

Подстрочик Шаракшанэ таков:

http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/sonets-sharakshane-podstr.txt_with-big-pictures.html#102

alsit25: (alsit)

  Для меня, прекрасный друг, ты не можешь состариться,
ибо каким ты был, когда я впервые узрел твои глаза,
такой мне по-прежнему представляется твоя красота. Три холодные зимы
отряхнули с лесов великолепие трех лет,
и три прелестные весны превратилась в желтую осень
в ходе чередования сезонов, -- вот что я наблюдал.
Три апрельских аромата сгорели в трех жарких июнях
с тех пор, как я впервые увидел тебя, который по-прежнему юн.
И все же красота, как стрелка часов,
украдкой удаляется от своей цифры*, хотя движения незаметно;
так и твоя прелестная внешность, которая, как мне кажется, остается неизменной [неподвижной],
на самом деле меняется [находится в движении], а мои глаза могут обманываться;
страшась этого, я скажу: послушай, век нерожденный,
еще до твоего рождения лето красоты умерло.



* В оригинале -- "figure", что создает игру слов на значениях "цифра" и "фигура"

       
                      
В принципе все здесь верно. Но
season, вообще говоря, это год.

Pride это в данном случае не великолепие , а надменность и гордость ( без осуждения) , но самое точное - высшая степень; кульминация, расцвет, in the pride of the season — в разгаре года или времени года. Переходим к интерпретации сонета

       
                     Слово Шайтанову с его непременной привязкой к сору, из которого выросли стихи:

    Когда пытаются увидеть более поздний цикл, я его условно называю "сонеты 1603 года", то начинают его не с сонета 107-го,а чуть раньше — с сонета 104-го. Отсылка к реальным событиям, которую в нем подозревают, связана с навязчивым повтором одного и того же числа "з". Оно повторено пять раз! Если перевести арифметику в хронологию, то именно такой могла быть разлука с Саутгемптоном, чье заключение и разлука с по­этом тянулись именно три...

     Хочется сказать: три года, что комментаторы и делают. Автор самого обстоятельного (с точки зрения возможных источников, аналогий и всей суммы уже собранных сведений) комментария к сонетам в New Variorum Shakespeare X. Э. Роллинс, ничтоже сумняшеся, отмечает, что "три года" — часто повторяющийся в ренессансной лирике срок разлуки, и при­водит примеры.

    Однако в данном случае "три года" не требуют кавычек, если они предполагаются как знак цитатности из шекспиров­ского сонета, поскольку эта единица времени ни разу не упо­мянута! Случайно ли? Шекспир мерит время сезонами и ме­сяцами: три зимы, три лета, три весны, сменившиеся осенней желтизной (но прямо о трех осенях не сказано!), три апреля, три июня. В существующих переводах чаще всего опускаются назва­ния месяцев и сокращается употребление числа 3, а они — важны:

                   Обращает внимание в самой интерпретации все –таки сомнение «может», а также «академический стиль» ничтоже сумняшеся … И это один эксперт другому!!

Однако в данном случае "три года" не требуют кавычек, если они предполагаются как знак цитатности из шекспиров­ского сонета, поскольку эта единица времени ни разу не упо­мянута! Случайно ли? Шекспир мерит время сезонами и ме­сяцами: три зимы, три лета, три весны, сменившиеся осенней желтизной (но прямо о трех осенях не сказано!), три апреля, три июня. В существующих переводах чаще всего опускаются назва­ния месяцев и сокращается употребление числа 3, а они — важны.

            Важны, конечно, раз сам Шекспир на цифре 3 сонет построил, да еще связал с часовой стрелкой и, скорее всего безотносительно установления адресата сонета.   Известно же сонет это троичность - тезис, антитезис, синтез. Но это суждение ничтоже сумняшися…

            Шайтанов, снова и снова настаивая на том, что сонет следует за биографией Саутгемптона, говорит:

Итак, первые два катрена — календарное описание разлуки с точным указанием ее срока и упоминанием двух важнейших месяцев, обозначающих ее завершение. Сквозная мысль — а ты не состарился и не изменился.

                Обычно говорят о сквозной метафоре, ибо мысль в стихотворении не одна.

                Шайтанов продолжает расшифровывать сонет ( и тут уже выдержка из статьи обширна):

С разной степенью точности и подробности русские пе­реводчики справляются с катренами, но, когда дело доходит до рифмованного двустишия, происходит полный провал:

For fear of which, hear this, thou age unbred

Ere you were born was beauty's summer dead.

Подстрочный перевод в несколько проясняющем текст виде должен звучать приблизительно так: "Чтобы избавить [тебя] от этого страха [то есть подозрения, что перемены в тебе остаются незамеченными], выслушай следующее — ты с возрастом покончил: До того, как ты родился, красота лета умерла".

Что сей "возраст", с которым покончено, значит? В ори­гинале стоит "unbred", форма отрицания в прошедшем вре­мени от глагола "to breed", здесь — порождать. То есть "unbred" — положил чему-то конец, а именно — возрасту (age). По смыслу иначе — скорее: ты родился без возраста, а значит, ты не можешь стареть. Почему? Это как раз тот случай, когда комментаторы оригинала предпочитают не объяснять ничего, предполагая, видимо, что все и так понятно (Довер Уилсон); толковать значенияпо отдельности (Стивен Бут); либо в самом общем смысле:
"...Тема того, насколько преходящи смертные формы" (Хе­лен Вендлер). Русские комментаторы (А. Аникст, С. Радлов) в этом месте молчат, так что от комментаторов переводчику помощи мало.       

Ясно, что первая строчка двустишия примыкает ко второй и без нее не может быть интерпретирована. Вместе они должны подвести итог всему сонету. Каким этот итог видится переводчикам? Первое, что бросается в глаза, — это пол- ное несовпадение результатов их прочтения. Как будто они переводили разный текст, впрочем, нередко трудно понять, что они сказали. С. Маршак произнес нечто то ли таинственное, то ли невнятное: "И если уж закат необходим, — / Он был перед рождением твоим"?! Перевод с косноязычно-поэтического на про­заический: если смерть неизбежна, то она случилась до твоего рождения, то есть ты не умрешь. С Маршаком согласен и Финкель, его перевод обычно уточняющий, но здесь скорее еще более запутывающий дело: "Так знай: от многих отлетел их цвет, / Когда и не являлся ты на свет". Оставлю без коммента­рия
alsit25: (alsit)

поэтические "достоинства" обоих переводов.

Более распространена иная смысловая версия, согласно которой мысль обращена не к Другу с сообщением о навсегда минувшей его смерти, а в неопределенное (как его опреде­лишь, если о нем ни слова в оригинале!) будущее, которому говорят о том, что красота осталась в прошлом, вероятно, имея в виду красоту уже ушедшего Друга. Этот путь открыл Модест Чайковский, чей перевод в начале XX века во всем, кроме этого заключительного и злополучного двустишия, ед­ва ли не наиболее удачный: "Так знайте же, грядущие творе­нья, / Краса прошла до вашего рожденья". Понятно, что к раздаче красоты не успели грядущие творенья (кто это?), или, как у В. Шаракшанэ, "века": "Услышьте же, грядущие ве­ка: / Была краса когда-то велика". Ни единое слово не имеет соответствия в оригинале!

Кажется, все современные переводы колеблются между этими двумя версиями — обращения к Другу: "Пусть было ле­то красоты мертво, / Но только до рожденья твоего" (В. Микушевич); или в будущее: "Все, кто родятся позже твоего, / Поймут, что лето красоты мертво" (Юрий Лифшиц).

       И все это имеет очень мало отношения к тому, что сказа­но в оригинале (не говоря о поэзии): ты уничтожил возраст, родившись после того, как красота лета умерла... Когда же Юный Друг родился? Если прочесть текст совсем буквально:
ты уничтожил возраст, родившись... Сделаю предположение биографического порядка, которого мне не приходилось встречать ранее (что не значит, что оно никем не было высказано, учитывая необозримость
шекспировской индустрии, но, во всяком случае, — ни в о ном из основных на сегодняшний день изданий сонетов).
        Что если последнюю строку следует читать не метафорически, не иносказательно, а буквально: ты родился, когда окончилось лето, то есть ОСЕНЬЮ?.. И, следовательно, я поздравляю тебя с днем рождения — у Саутгемптона оно приходится на б октября. В 1603-м ему исполнилось тридцать лет. Срок серьезный, когда, по меркам той эпохи, ощущается дыхание если не старости, то возраста. Поздравляя, есть прямой смысл сказать, что ты все еще тот, каков и был, возраст   над тобой не властен, тем более — сказать после разлуки.

Это поэт и говорит, облекая поздравление в форму мета­форического (он все же — поэт) комплимента, остроумно подхватывающего и итожащего предшествующие подсчеты времени разлуки и опасение, что все-таки изменения незримо подкрадываются. Настойчиво утвержденный срок календарного течения времени и подлежит опровержению в от­ношении юбиляра. Саутгемптон не подвластен календарю по той простой причине, что родился вопреки правилу воз­рождения и умирания жизни: не весной, а — осенью. Раз так, то и возраста бояться нечего: возраст/календарь не властен над тем, кто выпадает из природного циклического кругово­рота.

Можно возразить, что, по этой логике, вне возраста — каж­дый, рожденный осенью, зимой и даже летом. Но о каждом здесь речи нет. Есть поздравление конкретному лицу по кон­кретному поводу, оформленное как остроумный комплимент:

Отвергнув календарь, родился ты

При увяданье летней красоты.

        Возразить можно, ибо логика, как нам кажется, здесь порочная. Во – первых Шайтанов сводит своей расшифровкой Шекспира к пародийному поэту Чапека, ибо за всеми метафорами, как оказывается, стоят всего лишь события из жизни Саутгемптона. Во- вторых он опять исходит из положения, что « друг» это именно Саутгемптон, А поскольку, существует несколько претендентов на роль «друга», то если это другой человек, то вся интерпретация рассыпается, и перевод получится ложный. Переводить надо не собственные концепции, а текст сонета, оставляя читателю самому парить ассоциациями в силу его эрудиции или культуры вообще. Конечно, держа в уме и биографию, и культурный фон эпохи, времени.

    И если прочесть в замке слово age , не как возраст, а как век, то частное событие, как у всех великих поэтов, превращается в общее, метафизику, а не в арифметику, на которой построена форма сонета, но не содержание.

Чтобы избавить [тебя] от этого страха [то есть подозрения, что перемены в тебе остаются незамеченными], выслушай следующее — ты с возрастом покончил: До того, как ты родился, красота лета умерла".

    

    Дает подстрочник Шайтанов (расшифровывая и его), но неверный, ибо уже исходит из своей концепции, а верный дает Шаракшанэ, просто читающий сонет.

страшась этого, я скажу: послушай, век нерожденный,
еще до твоего рождения лето красоты умерло.

For fear of which, hear this, thou age unbred;
Ere you were born, was beauty's summer dead

   Здесь же через запятую явное обращение к веку!! И тогда подарочная безделушка становится пророчеством или приговором новому времени.

К твоему не рождению красота лета, расцвета цивилизации, умерла.

       А ведь есть еще одна коннотация - невоспитанный век! И это уж точно не невоспитанный возраст.

И тут уже можно писать докторскую диссертацию о блистательно мрачном Средневековье, Возрождении, Шекспире, Донне, Билле о Правах, Реформации, Техническом и Политическом прогрессе вплоть до нынешнего заката Европы! И даже опубликовать ее в Вопросах Литературы, отличном журнале, с лучшим в Новом Времени России редактором И. Шайтановым..

    А что касается Шаракшанэ, о котором тот же автор сказал следующее в аналогичной публикации в своем журнале «Вопросы Литературы»:

В качестве основных переводов мной выбраны три: классические для русского читателя переводы С. Маршака и А. Финкеля, а также сравнительно недавний перевод В. Шаракшанэ, в русской традиции претендующий на максимальную приближенность к оригиналу, поскольку выполненный на основе предваряющего перевод подстрочника, который затем автор подрифмовал. Назвать результат стихотворным переводом язык не поворачивается (впрочем, он порой никак не хуже иной переводческой продукции), но степень приближения к оригиналу (хотя и уменьшающаяся в процессе подрифмовки), пожалуй, наивысшая с точки зрения буквального прочтения.

      то сильно напоминает рецензию А. Нестерова в первой части этой нашей публикации - полное соответствие, а потому и плохо. Хотя сам Шайтанов воспринимает стихи более чем буквально. Тем не менее, с переводом он справился лучше Шаракшанэ, несмотря на «подрифмовку», и если бы не напутал в замке, то может и теория интерпретации звучала бы убедительней.

И что же «подрифмовал» Шаракшанэ правильно прочтя Шекспира?

Мой друг, ты для меня не станешь старым,
С тех пор, как посмотрел в твои глаза,
Считаю облик твой прекрасным самым -
Изысканна, пленительна краса.

Чередовались разные сезоны,
Я наблюдал, прошло немало лет,
Ты всё такой же юный, как с иконы,
Почти не изменившийся портрет.

Но красота, как стрелка часовая,
Что вечно удаляется от цифр
И внешность изменяется любая -
Обманчив взгляд, я знаю, мой кумир.

Боюсь сказать: "О, нерождённый век,
Уж лето красоты прервало бег."

     Ни разу не появилась цифра три, зато появилась немыслимая здесь икона…и наверно Портрет Дориана Грея. Красота ( по сравнению) от цифр не удаляется. Но появляется опереточный кумир, видимо аналог «милому другу » Маршака… и замок совершенно невнятен. Также как у всех не прочитавших этот сонет от С. Маршака до Ю.Лифшица. Можно добавить , что eye I ey'd, не «посмотрел в глаза» - а ел глазами, страстно искал твоего взгляда, но это уже не интерпретация. К тому же один комментатор утверждает, что это «rhetorical gimcrack», риторическое косноязычие, но красивое, а Лоуренс Оливье в этом месте в кино « Любовь средь руин» даже заикается.

       Итак, оказывается, что интерпретации, основанные на реальных событиях, дело, конечно, увлекательное, если биографии и исторические события времени написания стихотворения интересней самого стихотворения и развлекают почтеннейшую публику. Но существует только одна интерпретация стихотворения со всеми ее ассоциациями и отсылками к культурному фону стихотворения, та, которую предполагал сам автор оригинала. Или - все что необходимо для перевода находится в самом тексте стихотворения, где слово читается не словарем, а всем контекстом.
alsit25: (alsit)
Есть много в мире, друг Горацио, что снится нашим мудрецам.

                               Шекспир, Гамлет, интерпретация

        Журнал Иностранная Литература вышел с новым интересным начинанием, антологиями одного перевода, начав с подборки стихотворения Р.Брука «Солдат», (ИЛ 2014 №8 Брук, Руперт. Солдат : вглубь стихотворения / Р. Брук. - С.116 ) суждения там высказывал покойный уже Б. Дубин. (См. версию здесь http://www.litmir.info/br/?b=241717&p=2). Рассматривались варианты различных авторов, техника - от архаики до современного простецкого языка, поэты от самого В. Набокова - до новой поросли переводчиков. Причем Набоков проиграл современным авторам вчистую, и даже крайне толерантный Б. Дубин с трудом нашел слова похвалы, выделив отдельные удачные слова.



          Новая антология в юбилейном пятом номере, посвящённая 27 сонету Шекспира, сопровождается размышлениями А. Нестерова, большого знатока поэзии периода Возрождения и Позднего Его же. Любопытно, что в размышлениях сформулирована теория т.н. интерпретационного перевода, чему в том же номере посвящена статья И. Шайтанова, который является глубоким экспертом в области поэзии метафизической, то есть того же периода Возрождения как и Позднего. Так что нам предстоит крайне интересное чтение. К сожалению, сетевой вариант ИЛ вряд ли даст полный доступ к упомянутым статьям, посему нам придется прибегнуть к обширным цитатам. ( как оказалось доступ  к  статьям Нестерова и Шайтанова открыт  - http://magazines.russ.ru/inostran/2016/5/vglub-stihotvoreniya-william-shakespeare-sonnet-27.html)




                Начнем естественно с самого сонета в современной транскрипции.



Sonnet XXVII



Weary with toil, I haste me to my bed,
The dear repose for limbs with travel tired;
But then begins a journey in my head
To work my mind, when body's work's expired:
For then my thoughts--from far where I abide--
Intend a zealous pilgrimage to thee,
And keep my drooping eyelids open wide,
Looking on darkness which the blind do see:
Save that my soul's imaginary sight
Presents thy shadow to my sightless view,
Which, like a jewel hung in ghastly night,
Makes black night beauteous, and her old face new.
   Lo! thus, by day my limbs, by night my mind,
   For thee, and for myself, no quiet find.




              Прибегнем к подстрочнику А. Шаракшанэ, которого и Нестеров, и Шайтанов явно недолюбливают по каким – то причинам.


http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/sonets-sharakshane-podstr.txt_with-big-pictures.html#27

и хотя разночтений здесь быть не может никак, чуть подправим его.    




Уставший от тягот пути, я спешу в постель,
сулящую желанный отдых членам, утомленных дорогой,
      но тогда начинается путешествие в моей голове,
      которое заставляет трудиться ум, когда труды тела закончились,
 
ибо тогда мои мысли, далекие уже от места моего пристанища

отправляются в усердное паломничество к тебе
      и заставляют мои ослабевшие веки широко раскрыться,
      глядя в темноту, которую видят слепые,
      но воображаемое зрение моей души
      представляет моему невидящему взору твою тень,
   
которая, как драгоценный камень, вечно висящий в мрачной ночи,
      делает темную ночь прекрасной, а ее старое лицо -- молодым.
      Вот так днем -- мои члены, а ночью -- ум,
      ради тебя, и ради меня самого, не знают покоя.




            
Пока что обратим внимание на то, что 12 строчек до замка это одна фраза, высказанная, фигурально выражаясь, на одном дыхании. Это и задает экспрессию.



         И поглядим на первое утверждение А. Нестерова, доказав, что оно произвольно и оспоримо, ибо основано на совпадении одного слова. И. Бродский, скорее всего, не включал «Пилигримов» в поздние собрания по простой причине. Это первые шаги нашего гения, в контексте упрощенной романтики поэзии позднего романтизма советской поэзии, который поэт быстро преодолел.


Нестеров пишет:


«27-й сонет Шекспира — не из тех, что у всех на слуху, но постоянно цити­руется и каждым помнится наизусть. Хотя вышло так, что в русской лите­ратуре он сыграл весьма своеобразную роль: из маршаковского его пере­вода выросли "Пилигримы" Бродского. И, может быть, Бродский не включал "Пилигримов" в составленные им самим сборники, слишком хо­рошо отдавая себе отчет в том, что все это стихотворение — по сути, "раз­вертка" шекспировского эпиграфа: "Мои мечты и чувства в сотый раз / Идут к тебе дорогой пилигримов". Собственно, "Пилигримы" и выстроены, как иной из сонетов: на нагнетании повторов — и даже последний катрен этого стихотворения внутренне отделен от основного текста, подобно за­ключительному двустишию у Шекспира. Достаточно сравнить "Пилигри­мов" и, например, 66-й сонет Шекспира, чтобы увидеть, как Бродский стро­ит свое стихотворение по "сонетному лекалу", но "разгоняет" его, увеличивая длину текста до 32 строк. У Шекспира:

alsit25: (alsit)

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь.

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой...


У Бродского:


Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.»


        Но здесь неувязка, если у Бродского движение, то у Маршака – просто перечисленное того, что видит Шекспир. Общее только длинная фраза с перечислением. И наконец, с таким же успехом можно утверждать, что Бродский Маршака не читал, а написал вариацию на стихи Мирры Лохвицкой, читавшей Маршака, задолго до того, как поэт занялся Шекспиром.




Знойным солнцем палимы,
Вдаль идут пилигримы
Поклониться гробнице священной.
От одежд запыленны
x,
От очей просветленны
x

Веет радостью цели блаженной.

Тяжела и
x дорога —
И отставши
x
так много,
Утомленны
x
от зноя и пыли,
Что легли на дороге,
Что забыли о Боге,
О крылаты
x виденьяx
забыли.

Им в сияющей дали
Голоса отзвучали,
Отжурчали поющие реки.
Им — без времени павшим,
Им — до срока уставшим,
Не простится вовеки. Вовеки!

       
      
Слово «пилигрим » можно встретить и у Некрасова -
Постояв, развязали кошли пилигримы. . Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв, И пошли они, солнцем палимы

Мало ли кто в стихах использовал слово пилигримы, на этом академическую интерпретацию не построишь.


       Высказывание второе:


«И через это мы вдруг видим, что "неброский" 27 сонет гораздо больше интересней того, что мы склонны были различить в нем при бег­лом чтении. Заметим, уже первая строка сонета оказывается шкатулкой. Заметим, уже первая строка сонета оказывается шкатулкой с двойным дном: в выражении "weary with toil" мерцает несколько смыслов. Дело в том, что "toil" может означать и "труды", "тяжелую работу", и "те­нета", "ловушку", "силки"1.

Тем самым первая строка 27-го сонета не только об усталости от дневных трудов, но еще и о тщетности попыток вырваться из тенет любви, слишком близкой к отчаянью. Мотив этот достаточно глубоко проникает весь сонет.

alsit25: (alsit)

     Нет, не открывается! И по элементарной причине. Потому что нет никакой шкатулки, ибо Шекспир мастер сквозной метафоры и это должно быть известно тем, кто читал Шекспира не по Маршаку. И если бы он вкладывал в слово toil второй смысл – тенета, то в самом сонете рыболовный образ был бы развит. Например, так, как это произошло в первом сонете из «подборки » Она – Ему Т. Гарди

WHEN you shall see me lined by toil of Time,

My lauded beauties carried off from me,

( когда увидишь меня пойманной в сетях Времени, у меня отнимут мою прославленную красоту) а дальше там сравнение с мальками, которое разводит Время в прудах своих).

   Конечно, может быть игра на омонимах, но не всякий омоним игра. Вспомним классику - «вдоль дороги мёртвые с косами стоят и — тишина!», учитывая, что в кон-фу восточные люди косичку пользуют в качестве смертоносного оружия, то тут Нестеров бы предположил, что Крамаров цитирует Конфуция…Так что получилась конфузия…

   Посему и последнее высказывание в цитате ни на чем не основано, кроме субъективных фантазий ученого критика.

«А мотив слепоты, тьмы и света несет в себе библейские ассо­циации они укоренены в истории об исцелении слепого, как она рассказана в Евангелии от Иоанна .Тьма разверзается для слепого благодаря Божественному вмешательству. У Шекспира ночная тьма расступается, так как мысленному взору предстает тень возлюбленной. Эта тень уподобля­ется драгоценности "jewel", сияющей из ночного мрака. Заметим, что в те времена именем Jewel порой называли Гемму центральную, самую яркую звезду Северной Короны. Так как "подкова" этого созвездия хоро­шо различима на ночном небосводе, на Гемму, находящуюся не очень да­леко от Полярной звезды, часто ориентировались путники, если Полярной по каким-либо причинам не было видно. Так, светлая тень возлюбленной превращается в путеводную звезду, помогающую ориентироваться во вра­ждебном мраке, полном опасностей, а сам образ паломнического странствия оказывается не проходной метафорой, но сердцевиной этого сонета, притом что текст балансирует на тонкой грани едва ли не буквального обожествления возлюбленной»

Столь же произвольны фантазии по поводу слова jewel, ибо, прежде всего, во все времена под этим словом понимали просто драгоценность, а поскольку тут jewel в небесах, то, скорее всего, это Луна с ее фазами старения и омоложения. Так что все эти ассоциации ложные. А вот упоминание Божественного вмешательства смысл имеет. Но какого Бога? Или Богини. Ибо Шекспир был атеистом, и плевать хотел на Божественное вмешательство, ибо его «любимая ходила по земле», как известно. А Марло , один из возможных кандидатов на личность Шекспира, за атеизм даже пострадал. Но и библейские
alsit25: (alsit)

аллюзии Нестерова ни на чем не основаны, если читать сонет, а не бегло фантазировать, ибо про слепцов писали многие, нпр. Д. Кедрин « Как побил государь Золотую Орду…», а Брейгель их рисовал.

    Вот по поводу библейских аллюзий у Шекспира –

В этой связи уместно будет сказать несколько слов об отношении автора "Сонетов" к религии. Шекспир, каким он предстает в своем творчестве, не был религиозным человеком. В его пьесах, конечно, встречаются библейские (обычно евангельские) аллюзии, но они не несут собственно религиозной нагрузки, а используются потому, что в те времена Библия была хорошо известна всем грамотным (и даже безграмотным) людям и Шекспир, разумеется, понимал ее художественную ценность. К тому же античных аллюзий в его произведениях гораздо больше. В сонетах из христианства заимствованы только образы Страшного суда и яблока Евы; ни разу не упомянуты ни Христос, ни Богоматерь, зато встречаются античные божества и Природа (в то время как Спенсер часто упоминал Творца); не вяжется с христианским учением и персонификация Времени и Смерти.

http://lib.ru/SHAKESPEARE/shks_sonnets28.txt_with-big-pictures.html  

     Нестеров, как и многие ценители поэзии, а так же переводчики графоманы, утверждает, что в тексте оригинала содержится бесконечное число его, Нестерова, собственных ассоциаций крайне начитанного человека, и которые, естественно, невозможно всунуть в перевод, в данном случае и «сети», и «труды», используя одно слово для обеих ассоциаций. Да еще Библейские ассоциации, а так же ассоциации к Уставу Караульной Службы, родившиеся в мыслях сержанта, не бег­ло читающего Шекспира после трудов на поле боя и вспомнив сквозную метафору сонета первого у Шекспира.

      А вот мысль, «Во времена Бенедиктова нормы поэтического перевода сильно отли­чались от современных. И на фоне многих "поэтических переложений" тех времен Бенедиктов бережно работает с оригиналом. Но держит в созна­нии, что Шекспир достаточно экспрессивен, — и пробует эту экспрессию передать» наконец верна. Сонеты эти экспрессивны, ибо их писал не сладкоголосый Маршак, современник экспрессиониста Пастернака, который по большей части подарил Шекспиру и свою экспрессию, и свое косноязычье, тоже, впрочем, божественное. Для чего ему пришлось убрать почти все собственные нюансы Шекспира, и в этом качестве приблизиться к Маршаку.

    В подборку переводов, помимо новых, Нестеров включает тексты по принципу случайному, хотя вариантов на сегодня число огромное, видимо для того, чтобы показать, насколько улучшилась техника со времен Бенедиктова и явить эрудицию, отыскав тексты графоманов прошлого. А ведь есть еще и Финкель, и Микушевич, и даже никому не известный Шестаков (не тот, который поэт) и бог знает кто еще, включая Г. Кружкова, большого специалиста по аллюзиям и иллюзиям. Даже автор этого опуса в юности перевел штук восемь сонетов, но лучше бы не переводил…

           Далее Нестеров пишет:

« А что, во времена, на которые пришлась его поэтическая слава (на самом деле, Шекспира он переводил позже, уже на излете жизни), бы­ло "идеальным экспрессивным русским"? Язык Гоголя. И вот Бенедиктов переводит:

С дороги — бух в постель, а сон все мимо, мимо.

Усталый телом, я и рад бы отдохнуть...

"Звук" вполне узнаваемый — бенедиктовский, как, например, в стихо­творении "К моей Музе", открывавшем сборник 1860 года..» - пишет Нестеров.

           Звук может и узнаваемый, но Шекспир тут причем? А это попытка бережно передать экспрессию! Хорошо, хоть не стилистикой Баркова… Однако, следует заметить, что и современные поэты горазды на подобную экспрессию, что будет видно ниже.

       В качестве доказательств и неизвестно для чего, и безо всякой связи с темой статьи Нестеров приводит оригинальные стихи Бенедиктова:

Благодарю тебя: меня ты отрывала

От пошлости земной, и, отряхая прах,

С тобой моя душа все в мире забывала

И сладко мучилась в таинственных трудах.

        Заметим, что «в трудах»! Никаких ассоциаций к тенетам…И тут Нестеров открывает происхождение «бух»:

Но вот откуда здесь этот "бух"? Да из гоголевских "Мертвых душ": "Ведь известно, зачем берешь взятку и покривишь душой: для того чтобы жене достать на шаль или на разные роброны, провал их возьми, как их на­зывают. А из чего? Чтобы не сказала какая-нибудь подстёга Сидоровна, что на почтмейстерше лучше было платье, да из-за нее бух тысячу руб­лей..."

Высокое литературоведение!!

Но пора собственно к переводам. Читая не бегло.

В.Бенедиктов

С дороги — бух в постель, а сон все мимо, мимо.

Усталый телом, я и рад бы отдохнуть,

Но мысль не хочет спать, и к той, что мной любима,

Сейчас пускается в дальнейший, трудный путь.

Мысль — эта странница — идет неутомимо

На поклонение к тебе, и мне уснуть

Минуты не дает; глаз не могу сомкнуть,

Вперенных в тьму, во мрак, в то, что слепцами зримо.

И зоркостью души я — без пособья глаз,

Я — вижу тень твою. Она живой алмаз

Во мраке полночи. Ночь эта блещет ею

И ею молодит свой черный старый лик.

  Я ж от тебя ни днем ни ночью, ни на миг,

Здесь — телом, там — душой, покоя не имею.

  В пользу Бенедиктова, меняющего и схему рифмовки, и количество стоп тянущего неприлично, говорит только то, что он не догадался до прозрений Нестерова, и честно ничего не написал про тенета и звезду Гамму. Алмаз и все тут. Но живой алмаз, чтоб не подумали, что тень мертвая. Хотя алмаз у него женского рода почему-то. Остается заметить, что и во времена Бендиктова переводить умели. Например Жуковский. Потом это куда-то делось.

     Пропустим вариант Кускова, совершенно бездарный и без рифм, это дурной подстрочник, достаточно этого:

Усталый от трудов, кидаюсь я в постель,

Бесценное убежище для членов,

Измученных дневной дорогой; но

Тут начинается хожденье в голове

      Экспрессия здесь «кидаюсь», тот же «бух». Хотя Нестеров находит жемчужину и там!

.

«При этом некоторые образы у него очень удачны и неожиданны: "сердца призрачное зренье"...

          Это уже гуманный подход Б. Дубина, находившего удачные строчки в поэтических недоносках вариантов «Солдата» Брука конкурса предыдущего.

         Пропустим и слабые стишонки какого-то Ильина, там от Шекспира вообще ничего нет, даже «буха».

          Но вот уже 20 век, и начинается он в Нестеровской подборке с переводчика обычно не самого лучшего, великого прозаика В. Набокова! Вот как характеризует его Нестеров:

Набоковский перевод интересен своего рода блистательной "режиссурой текста":      Шекспир в оригинале стремится к особой, разыгрываемой перед читателем изобразительности: образы, опирающиеся на ключевые слова существительные, работают в сонетах, как актеры в хорошо "расстав­ленных" мизансценах — и Набоков максимально старается это передать. Набоков достигает этого идеальным балансом ключевых существительных и глаголов в активной форме. Это очень заметно, если сравнить его перевод с бенедиктовским. У Бенедиктова совершенно деперсонализировано начало: "бух в постель", потом — "сон мимо", далее не действие, а состоя­ние: "я рад бы отдохнуть", следом — "мысль не хочет спать"... У Набоко­ва же: "спешу... к постели", "труды отлетели", "пускается ум в путь": "сло­ва-актеры" четко выполняют "указания режиссера.

           

      Во – первых, всякое настоящее стихотворение хорошо срежиссировано, это называется композицией, и, как говорил Бродский, самое главное в стишке. И дается развитием мысли, а не приемчиками профессиональных стиховедов.       Во – вторых, что же сделал Набоков?

В. Набоков

alsit25: (alsit)

Спешу я, утомясь, к целительной постели,
Где плоти суждено от странствий отдохнуть, -
Но только все труды от тела отлетели,
Пускается мой ум в паломнический путь.

Потоки дум моих, отсюда, издалека,
Настойчиво к твоим стремятся чудесам -
И держат, и влекут изменчивое око,
Открытое во тьму, знакомую слепцам.

Зато моей души таинственное зренье
Торопится помочь полночной слепоте;
Окрашивая ночь, твое отображенье
Дрожит, как самоцвет, в могильной темноте.

Так, ни тебе, ни мне покоя не давая,
Днем тело трудится, а ночью - мысль живая.

                                            

                                                       1930

       

     Набоков, как всегда, пользуется словарем с Шекспиром несовместимым, это архаика романтическая, «потоки дум», «око», «самоцвет». А если уж пользоваться архаикой, то надо бы времен Тредиаковского и Капниста. А выражение «труды от тела отлетели», тоже жемчужина, но пародийная. А «чудеса» здесь из спекуляций Нестерова о божественном происхождении адресата сонета, «чудотворца», да еше « в могильной темноте»! Гоголь, похороненный заживо, как мог бы заметить Нестеров, продолжая ассоциации и интерпретации. И это в 1930 году! Когда, фигурально выражаясь, уже написан Вертер модерна, Набоков пишет под Бенедиктова, западник, отрицающий почвенника Достоевского ( впрочем, скорее всего по стилистическим разногласиям), превращая Шекспира в славянофила с соответствующим словарем.

И главный переводчик Шекспировских сонетов С. Маршак:

«В этой динамике маршаковский перевод явно проигрывает набоковскому — и, чтобы "подхлестнуть текст", С. Маршак прибегает к повтору, нагнетающему экспрессию:

           ...Но только лягу, вновь пускаюсь в путь —

             В своих мечтах — к одной и той же цели.

              Мои мечты и чувства в сотый раз

              Идут к тебе дорогой пилигрима...

Получив это несколько насильственное ускорение, стих уже жестко развертывается по заданной в этой точке колее...

.

        Конечно, по части экспрессии Сцилле Маршака далеко до своей переводческой антитезы - Харибде Пастернака. От такой экспрессии хочется заснуть, мечтая о красивом. Однако, проблема не в этом. Маршак блистательно не понимает контекста Возрождения, начала Века Разума, который будет длиться еще 500 лет, пока, одряхлев, вместе со своим творением - мировоззрением Гуманизма, не отдаст душу со всеми ее мечтами о Человеке - центре Вселенной, вернувшись к той самой одной и той же цели. Если успеет. И эта цель не мы, как сказал Бродский. Ибо «мечты» если и чада ума, то ума мечтательного Манилово - Обломовского. Так происходит подмена одной культуры на другую, вместо взаимопроникновения культур, целенаправленное разобщение человечества, порождая будущие войны. Под повтором Нестеров видимо понимает три раза употреблённое слово «мечта», хотя у Шекспира два раза -«работа».

Мои мечты и чувства в сотый раз

Идут к тебе дорогой пилигрима,

И, не смыкая утомленных глаз,

Я вижу тьму, что и слепому зрима.

       Для ума или разума места не оказалось в чувственном сонете. Но нашлось для ошибки существенной. У Шекспира - глядя в темноту, которую видят слепые, у Маршака - Я вижу тьму, что и слепому зрима.  

      Слепые видят то, что не видят другие, за счет развитой тактильности, нпр. Или дару провидения, образно рассуждая. Поэтому труд разума позволяет рационалисту прозреть то, что видно чувственным слепцам, а не наоборот ( что и..).
 

Усердным взором сердца и ума

Во тьме тебя ищу, лишенный зренья.

И кажется великолепной тьма,

Когда в нее ты входишь светлой тенью.

Мне от любви покоя не найти.

И днем и ночью — я всегда в пути.

    Тут несколько вольное изложение метафор Шекспира, с уничтожение сквозной метафоры. Но беспокоит другое - ради тебя, и ради меня самого, не знают покоя – пишет Шекспир, это образ любви двоих, а Маршак ходит один, забыв о любимой.

«Перевод Сергея Степанова отмечен стремлением к архаизации: "из­быть заботу", "вкусить сна", "зренью неподвластным", "взирает око". Про­блема заключается в том, что архаичность эта не выдержана: вдруг в текст вплетается — забредшая откуда Бог весть, чуть ли не из Барта с Фуко — "работа тела" или бодро-комсомольское "мысли по ночам... не дают по­коя нам", так что целое просто-напросто рассыпается».

     Надо отдать должное Нестерову, что – то он все-таки понимает, ибо интерпретация Степанова, действительно плоха донельзя, как и весь полный свод его сонетов якобы Шекспира.

С. Степанов

В пути устав и чтоб избыть заботу,

В постели я вкусить желаю сна,

Но мысли тут берутся за работу,

Когда работа тела свершена,

И ревностным паломником далеко

В края твои к тебе они спешат.

Во тьму слепца мое взирает око,

И веки закрываться не хотят.

И тут виденьем, зренью неподвластным,

Встает пред взором мысленным моим

Твой образ, блещущий алмазом ясным, —

И ночи лик мне мнится молодым.

               Вот так днем — тело, мысли — по ночам,

                Влюбленным, не дают покоя нам.

1999

Остается заметить, что мыслей много, а паломник один

«Перевод Ирины Ковалевой намеренно лишен какого-то бы ни было форсирования голоса: главное в нем — подчеркнутое сохранение струк­туры мысли, когда она прибывает медленно и ровно, как прилив».

      Трудно сказать, намерено или не намерено отсутствие форсирования голоса у Ковалевой, может ей просто не удался перевод со всей экспрессией Шекспира, которая выше выдвигалась, как существенный критерий оценки стихотворения. Но каким – то деликатным образом недостаток превращается в достоинство.

И. Ковалева

Когда дневная расточится тьма

И члены просят, утомясь, покоя

От странствий — настает черед ума:

Ему пуститься в странствие ночное.

       А ведь неплохая строфа! И даже не свойственный Шекспиру анжамбеман, который появится во времена Возрождения позднего.

К тебе мой дух, как добрый пилигрим,

Спешит и будит сомкнутые веки,    

И ночи мрак ужасней перед ним,     

Чем ночь, слепца объявшая навеки.

         А вот здесь мысль искажена до неузнаваемости, исчезла божественное прозрение разума, да и не дух путешествует, а разум!! Но Ковалева упорствует, что дух и до самого замка!

        Интересно же центральное место сонета у самого Шекспира «но воображаемое зрение моей души представляет моему невидящему взору твою тень», где все таки, отрицая разум, появляется душа, которая станет предметом пристального изучения чуть позже, у Донна и его современников. Что- то же атеист или язычник Шекспир прозревал!

         

Но вот, наперекор бессилью глаз,   

Твой образ светит мысленному зренью;     

Старуху-ночь сверкающий алмаз    

Дарит красой и юности цветеньем.

alsit25: (alsit)

К сожалению, Ковалева и тут смягчает, убрав тень образа, а ведь тень должна отсылать и к царству Прозерпины, и даже к Платону, но конечно «образ» максимально близок к тени оригинала.


Так тело днем, а ночью дух в труде,           

И нет покоя нам с тобой нигде.


   Про «и нет нам покоя..» песенного жанра было сказано выше в обсуждении трудов Степанова.



«Напротив, перевод Виктора Куллэ — подчеркнуто нервный: "в постель себя швырну", "мыслями опять/ спешу к тебе", "твой свет меня манит" — попытка "современного" Шекспира»,




    Что тут особо современного понять трудно. «Манит», это архаика. А «швырну», это тот же «бух», дурная экспрессия. И, собственно, зачем осовременивать старину Шекспира? Люди ничуть не изменились с тех времен, разве стихи стали писать не столь умело. Но может что-то другое хорошо у Куллэ, что у него, как переводчика, получается, но редко, строфа, другая…




Путь одолев, в постель себя швырну,
надеясь хоть немного отдохнуть.
Но стоит плоти отойти ко сну —
сознание стремится в новый путь.


 
         
Все в строфу поместить нельзя, но Шекспир узнается по игре слов, то что называется
wit - разум каламбурный, трудится – труды ( workwork)




Издалека я мыслями опять
спешу к тебе, как пылкий пилигрим.
Всё тяжелее веки разлеплять,
чтоб видеть тьму, что внятна лишь слепым.




             Последняя строчка здесь верна, но «разлеплять» это перебор, такой же как «швырну» И не следует давать повод Нестерову делать ложные сопоставления, меняя ревностное паломничество на пылких паломников.



Но взору любящей души открыт
незримый для людского взгляда путь                                                                                                           твой драгоценный свет меня манит                                                                                                ,  прекрасной делая ночную жуть.

Страшусь утратой оплатить покой,

и бодрствую — во имя нас с тобой.


       Куллэ здесь не эгоист, и даже в замке усиливает божественность содержания ( во имя) которого там нет. Но все равно- жуть!




      И прежде чем перейти к последнему переводу подборки и удивительной оценке его Нестеровым, расширим конкурс еще двумя переводами Нового Времени, а именно упомянутого выше А. Шаркашанэ и отличного поэта и часто умелого переводчика А. Штыпеля. Ибо на наш взгляд подборку следовало ограничить всего четырьмя переводами, включая наиболее популярного у читателей Маршака, чтобы опустить его на последнее место, вопреки вкусам массового читателя Шекспира, которого мы потеряли.



А.Шаракшанэ



Окончив путешествие дневное,

Желанный отдых телу дать могу,

Но только лягу, странствие иное

В бессонном начинается мозгу:

Где б ни пристал я, мысли — пилигримы

К тебе свой начинают дальний путь.

Я провожаю их в полет незримый

И век тяжелых не могу сомкнуть.

Зато души всевидящие очи,

Незрячему, мне дарят образ твой.

Он светится алмазом в черной ночи,

Потемки наполняя красотой.

Так днем тружу я тело, ночью — разум,

Покоя нас двоих лишая разом.



              Как мы, уподобившись прозревшим слепцам, видим, сонет не менее благозвучен, чем у Маршака и столь же не экспрессивен, как у Ковалевой. Но, слава богу, нет и лексической экспрессии в стиле «Бух». Это скорее по разряду перевода вольного. Каждая строфа в отличие от оригинала начинается с новой мысли. Все тропы, метафоры Шекспира перетекают в свободное изложение сюжета. Не избежал переводчик и красивости «Он светится алмазом в черной ночи» в качестве метафоры. Но кое-что важное автор заметил, раздумывая над подстрочником. Осталось противопоставление не оставленного тела (членов) разуму, и синтез сонетный, после тезиса о теле и антитезиса о разуме.


    О переводах А.Штыпеля написал А . Шайтанов http://magazines.russ.ru/arion/2005/1/sh21.html и вроде они ему нравятся, как альтернатива Маршаковским фальсификациям, надолго затормозивших приход таких поэтов, как И. Бродский, который прорвался к гениальности читая английских поэтов еще почти незрячий в английском языке в оригинале или по кошмарным переводам. Хорош ли перевод 27 сонета в его исполнении? Опять же поэт он отличный, что обычно мешает переводу.



А.Штыпель



Усталость тянет рухнуть на постель
(расправь суставы, путь дневной расчисль),
но тут, в мозгу дремавшая досель,
в иной поход меня уводит мысль:



И опять мы видим экспрессию лексическую, а не стилистическую - «рухнуть», и одинокую архаику - «расчисль» . И полное пренебрежение образами самого Шекспира. Ибо когда Мальбрук этого сонета находился в походе, то ни он, ни мысль в мозгу не дремали. Работало тело, что бы потом сказать, что телесным тяготам ( чувственному) противостоит разум, мысли. И конечно, скобки здесь недопустимы, просто поэт не смог согласовать высказывание.


из ночи в ночь к тебе, из дали в даль
я путь держу - упрямый пилигрим;
моих разъятых век темна печаль,
та, что знакома лишь слепцам одним.


       Тут уже началась отсебятина полная, ибо ни о какой печали речи у Шекспира нет, и нет ее у слепцов в сонете. Там речь о том, что слепые видят то, что не видят зрячие. Но и пилигримы в поход не ходят, как лир. герой в первой строфе. Это то, что называется переводческий ляп.



Душа, незрячим зрением причаль
туда, где тень любимая - точь-в-точь
парящий в черном ужасе хрусталь -
волшебно омолаживает ночь.




       А поскольку здесь уже появляется душа, уподобленная плавучему средству, то с
сожалением приходится констатировать, что интерпретация сия, хуже,
чем у Маршака намного, не говоря уже о Набокове. Об остальных фантазиях строфы уже и говорить неудобно. Как и о поразительном замке…Видимо, поэт вспомнил « Весь мир театр» и вставил в стишок. В одной беседе нас с В. Куллэ последний подвел основания под подобные изыски.




Такая нам с тобой досталась роль:
дневная суета, ночная боль.



И, наконец, перевод Елены Калявиной -



И, наконец, перевод Елены Калявиной — в значительной мере перевод Шекспира на язык современных эмоций: при достаточно большой "конгруэнтности" оригиналу он все же не дает вчитать в текст тех богословских аллюзий, о которых говорилось выше, в нем осталась лишь любовная история — без "выхода наверх".

– пишет Нестеров. Вроде похвалил, но осадок, как говорится, остался. Каким –то образом достоинства превратились в недостатки… Нет в переводе богословского измерения, той самой метафизики, термина, ставшего общим местом, когда многозначительно закатывают очи и надувают интеллигентные щеки. Как мы выяснили выше, богословские аллюзии сонета, это всего лишь субъективные иллюзии беглого читателя поэзии Нестерова. В то же время «конгруэнтность» в переводе на русский язык означает – адекватность, полное совпадение двух текстов по энергетике, звучности, бережной передачи мыслей автора, сохранении лексики его на протяжении всего текста, то есть адекватной передачи стиля поэта и его эпохи. А эмоции не бывают современные или устарелые, это просто чушь. Человек ничуть не изменился со времен Адама и Евы. И, тем не менее, нельзя не согласиться с оценкой Нестерова, это , возможно, единственный вариант в истории перевода сонета 27 в максимальной степени адекватный оригиналу, хотя и не буквальный, слово в слово.



Е.Калявина



Устав от дел, спешу в постель, уснуть,

С дороги расслабляясь, ноет тело,

Но мысленно я вновь пускаюсь в путь,

Дав членам отдых, ум взялся за дело,

И помыслы — паломники тотчас

К тебе стремятся ревностью горячей,

Мне не дают сомкнуть бессонных глаз,

Я вижу мрак, как видит лишь незрячий,

И сердцем прозреваю образ твой,

Он, как алмаз, невидимый воочию,

Повис во мгле и страшный лик ночной

Преобразил — ночь стала юной ночью.       

Так разум мой — в ночи, а тело — днем

В заботах ради нас с тобой вдвоем.

2015



А что же пишет по поводу Шекспира И. Шайтанов?


Пока что приведем одно высказывание его, имеющее отношение к последнему замечанию Нестерова.

«Так распутывается то, что касается биографии, но не про­тивится ли такой расшифровке поэзия? Ренессансный сонет отнюдь не жанр прямого высказывания, напротив, его речевая установка — метафорическое слово. В сонете, прежде всего, ведут речь о любви; впрочем, о чем бы ни шла речь, она остается ме­тафорически уклончивой, шифрующей. Такова часть жанро­вой игры, и условие это не менее важное, чем — 14 строк».



Шифрует ли поэт свои стихи, и зачем? Может наоборот, расшифровывает то что зашифровала Природа и ее Создатель, не умеющий сам сочинять стихи, говоря метафорически.

(продолжение следует).

alsit25: (alsit)
«Энгус — бог ирландских мифов, которого во време¬на Йейтса считали покровителем любви (Master of Love), а также обычное ирландское имя. Так что здесь есть нарочная двусмысленность» – пишет Г.М. Кружков.

Покровитель это тот, кто содержит содержанку Любовь, а Master, это или Хозяин Любви или Учитель Любви. Хотя Богиня – покровительница охоты, вполне возможна. В противном случае, в контексте Любви, действительно, двусмысленность, но иного рода. Однако прочтем вслед за Кружковым сам стишок.

«Я вышел в орешниковый лес, потому что огонь пылал в моей голове; срезал и очистил от коры орешниковый прут и нацепил ягоду на леску. И когда белые мотыльки вились в воздухе и звезды, подобные мотылькам, гасли, я забросил удочку в реку и поймал маленькую серебристую форель».

Подстрочник верен, если не считать, что в оригинале - забросил ягоду, а не удочку, это повторение тоже балладный элемент. Как и слово – орешник. Далее, пропустив историю вдохновения, посмотрим, что же получилось. Тем более, что пришло вдохновение по обычной логике Кружкова. «Решение пришло не раньше, чем я заметил в слове "hazel" просвечивающее сквозь него слово "haze" (дымка, мгла). Значит, и мудрить не¬чего. "Я вышел в темный лес ночной».

Я вышел в темный лес ночной,
Чтоб лоб горящий остудить,
Орешниковый срезал прут,
Содрал кору, приладил нить.
И в час, когда светлела мгла
И гасли звезды-мотыльки,
Я серебристую форель
Поймал на быстрине реки.

Видно, что грубость подстрочника - «нацепил» - Кружков правильно заменил на – приладил. Но одна ошибка существенна, не «чтоб», а « ПОТОМУ ЧТО», «Because» у Йейтса. Кружковская версия, это версия человека разумного, осознающего причины и следствия, а у Йейтса – действия сумасшедшего. «В первой публикации Йейтс назвал стихо¬творение "Песня безумца" ("A Mad Song")».( ГК.) Именно - «потому что» голова горела, и дальше в лесу начинается сказочная рыбалка. Лучше бы hazel wood перевести литературно – В орешник я пошел в ночи, все потому что лоб горел….и что-нибудь приладить потом…Характерно замечание переводчика «"Я вышел в темный лес ночной..." — звучит именно так, как нужно». Звучит то хорошо, но разносить определения по бокам существительного – это признак дилетанта литературного. И это звучит плохо.

Вторая строфа: "Я положил ее на пол и пошел разжечь огонь; но что-то прошуршало по полу и кто-то меня окликнул по имени. Оказалось, что это была мерцающая девушка с цветком яблони в волосах; она окликнула меня и скрылась в светающем воздухе".

Здесь не кто - то, а что – то, природа девушки сумасшедшим еще не изведана, но дальше это что-то превратилось в девушку,

But something rustled on the floor,
And some one called me by my name.

Это процесс превращения чего-то в кого-то.

Аir редко переводится в лоб, как воздух, а скорее здесь пространство, или настроение, чувства проясняющиеся. Яблоневый цветок эрудированный переводчик опять связывает с реальной Мод, т.е. с сором, из которого растут стихи, не ведая стыда. Это хорошо в примечаниях, если перевод не получился. Brightening (And faded through the brightening air) - это просветленный, а не «светающий». Но это мелочи прозы. В переводе - должно проясниться.

Я положил ее в траву
И стал раскладывать костер,
Как вдруг услышал чей-то смех,
Невнятный тихий разговор.
Предстала дева предо мной,
Светясь, как яблоневый цвет,
Окликнула — и скрылась прочь,
В прозрачный канула рассвет

Наверно можно приняться за рыбу, не уходя домой. Хотя жаль обстоятельности сумасшедшего персонажа до дома рыбку донесшего. Но с кем говорила рыба, ставшая девушкой? Разговор требует двух собеседников, как минимум, а сумасшедший еще к рыбке не обращался. Цвет со светом рифмуют только поэтические старушки. Очень упрощенная версия, которую трудно оправдать биографией Мод. И, наконец, явный повтор on the floor в оригинале.

When I had laid it on the floor
I went to blow the fire aflame,
But something rustled on the floor,

Наверно, Йейтс не зря повторил этот самый пол, и не потому, что не умел рифмовать. Зачем? Кружков ничего не пишет по этому поводу, и костер два раза не поставил на рифму. Это нехорошо. А ведь это наверняка связано с привычками Мод, если следовать логике вульгарного литературоведения.

И тут начинается самое интересное.

« В третьей строфе проблему представляет, прежде всего, концовка. Знаменитые последние строки, которые в англоя¬зычном мире растащены на эпиграфы и заголовки, но кото¬рые очень трудно перетащить на русский с сохранением сти¬хотворного размера подлинника (четырехстопного ямба). "The silver apples of the moon, the golden apples of the sun". "Серебряные яблоки луны, золотые яблоки солнца". Считай¬те сами: "серебряные" — это уже две с половиной стопы; в ос¬тавшиеся три слога "яблоки солнца" — ну никак не влезают.
Однажды, будучи по делу у Владимира Владимировича Ро¬гова (речь шла как раз о переводах Йейтса), я обмолвился, что, хотя стихотворение про Энгуса еще не перевел, но уже придумал вариант концовки:

Серебряный налив луны
И солнца золотой налив.

Немедленно переводите все целиком, иначе я у вас это ук¬раду, пригрозил Рогов. Я вернулся домой и с перепугу закончил перевод. Закончил и послал по почте Рогову. Ответ пришел в форме поздрави¬тельной телеграммы (до сих пор храню). Правда, потом вдо¬гонку приехало письмо с множеством замечаний... Разумеется, я не раз правил текст и до сих не всем там доволен, но послед¬няя строфа, по-моему, звучит чисто, и концовка убедительная».

В. Рогов и сам переводчик уровня Г. Кружкова, поэтому удивляться тут нечему. Подстрочника третьей строфы поэт не приводит, полагая, что там раздумывать нечего, приходится самому.

Though I am old with wandering
Through hollow lands and hilly lands,
I will find out where she has gone,
And kiss her lips and take her hands;
And walk among long dappled grass,
And pluck till time and times are done
The silver apples of the moon,
The golden apples of the sun.

Хотя я постарел в блужданиях
По впалым странам и холмистым странам,
Я найду, куда она ушла,
И поцелую в губы и возьму за руки,
И поведу по крапчатым долгим травам,
Срывая, пока не кончится время,
Серебреные яблоки луны,
Золотые яблоки солнца.

Рифмы – lands/ hands; и done/moon/sun

Получилось вот что:

Пускай я стар, пускай устал
От косогоров и холмов,
Но чтоб ее поцеловать,
Я снова мир пройти готов,
И травы мять, и с неба рвать,
Плоды земные разлюбив,
Серебряный налив луны
И солнца золотой налив.


Сразу возникает вопрос - почему снова пройти? И почему разлюбив земные? Рыбка в первой строфе вполне земная. Да и яблоки, скорее всего, тоже, если вспомнить золотые яблоки Гесперид, на берегу Океана, на самом краю земли. А ведь тоже миф. И, скорее всего, не менее образованный Йейтс отсылает именно к этим яблокам… Так – что не все так просто и до финальных хрестоматийных строчек. Хорошо, что в русском ассортименте есть« золотой налив», но ведь есть еще и «антоновка»! И рвут их не с неба. Яблоки золотые, потому что налиты солнечными лучами, а серебренные - ночными, лунными. А Луна отвечает еще за приливы, кроме налива. А еще есть инструкция: «Разливные аппараты ежедневно после окончания налива пива промыть осветленной хлорной водой». Мы имеем дело с полной семантической глухотой. Если бы Йейтс хотя бы сказал «яблоко луны», «яблоко солнца», то это метафора, где солнце и луна уподоблена яблоку, но нет, там яблоки или другими словами, по такой аналогии – плоды земли, плоды солнца, плоды луны.
И главный вопрос – финальные строчки Йейтса давно «разобрали на заголовки и эпиграфы», а почему никто не разбирает вариант Кружкова? Что тут не так?

То, что самому автору находка нравится, это понятно. Что коллеге Рогову тем более. Но кто занимается этим в Иностранной Литературе? Есть там образованный редактор? Предыдущий номер, посвященный португальцам, наполовину отдан некоей Фещенко – Скворцовой, по сравнению с которой Кружков просто Шекспир. Понятно, что с португальского мало кто переводит, а номер делать надо. Но не такой же ценой!
alsit25: (alsit)
В восьмом номере ИЛ появилась крайне интересные мемуары Г.М. Кружкова, где он открывает творческую лабораторию поэта - переводчика. Воспоминания подобного рода со времен Л. Гинзбурга « Разбилось лишь сердце мое» читать приятно и возмутительно.

«ГРИГОРИЙ КРУЖКОВ
"Серебряный налив луны / И солнца золотой налив"
Из опыта переводов У. Б. Йейтса
Нет, быть может, ничего, что подводило бы нас ближе к со¬зерцанию существа поэзии, чем работа над переводами стихов или пусть лишь вдумчивая оцен¬ка такой работы.
В. ВЕЙДЛЕ О непереводимом »

И в начале высказаны, хоть и всем известные, но поучительные истины. В конце концов, повторение - мать учения. Журнала еще нет в сети, а здесь нет места для цитирования эссе полностью, но попробуем вдумчиво оценить первую главу для начала.

Там речь идет об одном из лучших стихотворений Йейтса.


When you are old and grey and full of sleep...

Вот подстрочник автора перевода, с которого начались его раздумья:

"Когда ты, старая, седая и сонная, будешь клевать носом у очага, открой эту книгу и читай, не торопясь, и пусть тебе пригрезится нежный взор, которым когда-то светились твои глаза, и глубокие тени этих глаз.

Тени глаз, это макияж, Йейтс, скорее всего, пишет про тени ПОД глазами, образ бессонницы. «Взор, которым светились глаза», маловероятен, наверно, здесь просто как-бы «нежный взгляд твоих глаз».

Так что уже на уровне подстрочника Кружков косноязычен.

Далее Кружков пишет удивительное - «Передать впрямую столь слож¬ный ход, учитывая ограниченность стихового пространства и неповоротливость русского синтаксиса, практически не¬возможно».

Во- первых, с проблемой «пространства» при переводах стихов сталкиваются все и всегда, во – вторых, синтаксис, как известно, неповоротлив именно в английским языке, а не в гибком русском, где порядок слов в предложении не закреплен, как в английским. Далее Кружков предлагает « вязать концы», переходя к другим стихам Йейтса или даже биографии поэта, а не переводить конкретное стихотворение. Подобное отношение нам уже встречалось в мемуарах поэта Куллэ, когда он переводил Бродского с английского, ссылаясь на свою биографию дружбы с поэтом и соответственные ассоциации к ней , а не заложенных в стишке.

Вторая строфа:

"Многие любили тебя, когда ты была весела и бес¬печна (именно так лучше всего трактовать "moments of glad grace"), и любили тебя любовью истинной или притворной; но лишь один любил скитальческую душу в тебе и любил пе¬чали твоего меняющегося лица.

Нет, не лучше всего, лучше всего трактовать именно так, как написано – мгновения счастливой благосклонности или радостного милосердия, когда старушка, вероятно, была благосклонна к поклонникам. Да и, наверно, как у Йейтса, душу пилигрима, а не душу бесцельного скитальца. Пилигрим, это человек, идущий конкретно в Мекку. Даже в семантике отцов – пилигримов Америки заложена цель, а не просто скитания. Далее Кружков, подпирая ложное слово скиталец ( roamer , rover – по английски ) пускается в рассуждения, что Мод, адресат стихотворения, верила в переселение душ, вечные скитания и на этом основании слово правомерно. Скорее всего, это типичный пример вульгарного литературоведения, выводящего стихи из биографии реальных людей. К чести автора он пишет: «Увы, легко это знать; но в стихи вмещается столько, сколько удается в них вместить». Оправдание более чем сомнительное.

И продолжает ничтоже сумняшися:
«Главный образ я все-таки передал, а вот печали, пробегающие измен¬чивыми тенями по лицу, — ушли; вместо них осталось лишь одно русское слово "тоска":
...Но лишь один любил и понимал
Твою бродяжью душу и тоску».

Нет, нее передал, хотя все вместить в перевод, действительно, нельзя и ненужно. Во- первых «бродяжья» слово оскорбительное, любимая не дворняжка, а бродяжья тоска ( (в тексте - «и» бродьяжью тоску) вообще абсурд. И посему все пространные рассуждения про Фета и ссылки на столь же сомнительные собственные переводы из Йейтса оказались ненужными. Фет Йетсу тут не поможет.

« Справедливо писал Аркадий Гаврилов, замечатель¬ный переводчик Эмили Дикинсон: "Перевод английского стихотворения на русский можно уподобить перекладыва¬нию персиков из одной корзины в другую — меньших разме¬ров».

Это утверждение более чем сомнительное, поскольку А. Гаврилов переводчик Дикинсон не только не замечательный, а, напротив, крайне плохой, столь же плохой, как и сам Кружков, переводящий Дикинсон вольным стилем, и персики их обычно оборачивались дурного качества вареньем.

«Перейдем к третьей строфе; тут возникает проблема, по¬жалуй, самая сложная. "И клоня голову возле раскаленной ре¬шетки (камина) прошепчи, вздохнув, что Амур улетел, про¬шагал по вершинам гор и скрылся среди сонма звезд".
"Love" с большой буквы по-английски означает "Амур» пишет Кружков.

Нет, не означает. Слово Love означает то, что означает - Любовь. И, действительно, есть путаница с родом этого слова в персонификации – мужским родом. И тогда надо переводить нпр. как Эрот, а если фривольно, то и Амур или Купидон. И сам Кружков это замечает, противореча самому себе - «Смысл этого слова колеблется между "любовью" и "Амуром" и часто означает скорее некое олицетворение люб¬ви, чем античного божка с крылышками».

Но вернемся к тексту Йейтса в подстрочнике Кружкова.

«И клоня голову возле раскаленной ре¬шетки (камина) прошепчи, вздохнув, что Амур улетел, про¬шагал по вершинам гор и скрылся среди сонма звезд».


Подстрочник опять неверен и существенно - правильно …прошепчи, чуть печально о том , как Любовь ушла по горам над головой и спрятала лицо в толпе звезд. ( сонм по англ. – host) . Толпа ассоциируется с толпой поклонников , а горы не простые и близки к звездам.

У Набокова, на которого ссылается Кружков, тоже не очень получилось –
И у огня склонясь, шепни уныло
О том, как унеслась любовь и там
Вверху — прошла, ступая по горам,
И в сонме звезд лицо свое сокрыла.

Не уныло, и если унеслась - то не прошла, разве что устала от быстрого полета, и не в сонме. Уныло и печально - интонации существенно разные, что великий прозаик не может не понимать. Но Набоков понимает, о каких горах идет речь – верху. А Кружкову и Набоков не помог.

И в результате: « русская версия стихотворения»:
На мотив Ронсара

Когда ты станешь старой и седой,
Припомни, задремав у камелька,
Стихи, в которых каждая строка,
Как встарь, горька твоею красотой.

Возможно, это строфа собственных стихов Кружкова кому - то понравится, но Йетс тут явно ни при чем. И можно ли сказать – «строка …горька персиком», к примеру? А не - горчит персиком…

Слыхала ты немало на веку
Безумных клятв, безудержных похвал;
Но лишь один любил и понимал
Твою бродяжью душу и тоску.

Это коротко и ясно, персик превратился в сухой изюм.

И вспоминая отошедший пыл,
Шепни, к поленьям тлеющим склонясь,
Что та любовь, как искра, унеслась
И канула среди ночных светил.

Если вспомнить классификацию бессмертного Безенчука, то« отошедший пыл» уже хоронит пылкую старуху. Но если в прозе Кружков говорит о «Любви», как ее ( его) олицетворении или как об Амуре на худой конец его, то в стишках Любовь уже уподобляется Искре, делая камелек центральным образом былой страсти и полностью посвящая строфу каминной тематике, забыв о Йейтсе.

Однажды мы столкнулись с аналогичной версией перевода этого знаменитого стишка Йейтса. Но трактовка там была другая. Что отразилось в нижеследующей пародии:


(Вольный перевод, ну очень вольный, но самодовольный)

Когда ты станешь бабушкой
За прошлые грешки,
То вместе с милым дедушкой
Прочти мои стишки.

О том, когда была ты
Бездонно молода.
А мимо шли солдаты
И шли они туда.

Куда была изящная,
Как этот стих, за миг
И за глаза блестящие,
Воздев на скорбный лик,

Расцвет души блуждающей.
Все думали – сорняк.
А ведь была ты – та еще,
Не износить никак.

Сманить могла дивизию
Уж точно - целый полк
За так или провизию,
За твой – без дна мешок.

Ушла Любовь вершинами,
За нею егеря.
Не соблазнить морщинами,
Стишки писались зря.

Можно было бы написать пародию и на Кружковский опус, но он уже сам спародировал Йейтса этими немудренными стишками.

Уж лучше вариант специалиста по Китсу – С. Сухарева. Но не сильно.

В дремотной старости, у камелька,
Склонив седую голову, раскрой
Вот эту книгу - и припомни свой,
Когда-то ясный взгляд и глубь зрачка;

Как многие - притворно или нет -
Тебя любили, но один любил
Твоей души паломнический пыл
И на лице твоём - печалей след;

И, с грустью угольки пошевелив,
Шепни о том, как обрела простор
Любовь - и устремилась к высям гор,
В толпе бессчётных звёзд лицо сокрыв.
alsit25: (alsit)


В ИЛ №5 опубликована статья А. Нестерова . http://magazines.russ.ru/inostran/2014/5/od2.html

Нестеров один из немногих вполне профессиональных комментаторов английской поэзии средь ученых специалистов. Тем не менее, нам кажется, что он ошибается в одном из своих высказываний. Вот оно:

В чем эта правота, мы поймем, вспомнив ранее стихотворение Одена, посвященное спору любви и времени: юный любовник поет о том, что чувство его пребудет вечно, покуда не столкнутся континенты, на улицах не запоют рыбы, а реки не перехлестнут горные вершины. Время же напоминает ему: оно все равно прервет танцы, заставит замолкнуть лучшего из скрипачей, ледник постучит в дверь шкафа, постель - вздохнет, как пустыня, а трещина на чайной чашке откроет тропу в землю мертвых... И дальше следуют две строфы:

‘O look, look in the mirror,

O look in your distress:

Life remains a blessing

Although you cannot bless.

‘O stand, stand at the window

As the tears scald and start;

You shall love your crooked neighbour

With your crooked heart.’

Перевести их можно примерно так:

Гляди, гляди в отчаянье

В зеркальное стекло:

Да, жизнь благословенье,

Но кто нам дал его?

Стой у окна и, плача,

На улицу гляди:

Уродство в своих ближних

Уродливо люби...

Но все же в оригинале есть то, что очень важно для оденовского текста, и то, что плохо ложится на русский. Оден говорит: “love your crooked neighbor / With your crooked heart” - здесь важно слово “crooked” - “кривой, перекрученный”. На самом же деле, то отсылка к детскому стишку - его знают в переводе Корнея Чуковского почти все и в России: “Жил на свете человек, скрюченные ножки...” В оригинале это было: “There was a crooked man, and he walked a crooked mile”... И стихотворение Одена - о том, как ущербным, перекрученным сердцем любить таких же ущербных, перекрученных ближних. Вот об этой любви и говорит Калибан. Он - голос реальности, и Оден - абсолютно честен, стараясь прислушаться к нему, к утверждению о том, что другой любви, кроме вот такой убогонькой и ущербной, в этом мире нет и не может быть... В этом правда - правда Калибана, через Калибана сказанная и требующая для ее принятия серьезного и настоящего усилия. Калибан говорит весьма неприятные для нас вещи - но было бы слишком просто списать их на ерничанье и безобразия этого шекспировского персонажа...»

Вот это стихотворение : http://www.poemhunter.com/poem/as-i-walked-out-one-evening-3/

А вот что пишет еще один крайне профессиональный комментатор Одена Д. Фуллер:

The nursery-rhyme formula is continued in stanza 14v: ‘You shall love your crooked neighbor / with your crooked heart’, a prescription which echoes the ‘Be Lubbe, be Hitler! But me my good, /Daily, nightly’ of ‘A Bride in the ‘30s’….. The conflict beetwen the lover’s ironical idealism and life’s unhappy perversion from it possible ends is not resolved in the poem; …

( стилизация под детские стишки продолжается в 14 строфе« ты должен возлюбить crooked ближнего , всем твоим crooked сердцем» рецепт, который повторяет «Будь Люббе, будь Гитлером/ Но будь моим добром/ днем и ночью» из стихотворения «Невеста в 30-х». …Конфликт между ироническим идеализмом любовников и безрадостными извращениями реальной жизни, учитывая то, как это заканчивается, не разрешен в стихотворении…)

Что касается перевода Чуковского, то как перевести слово crooked?

crooked ['krukɪd] / 1) изогнутый, кривой crooked nail — костыль Syn: bent I 2., curved , twisted , tortuous , wry 2) искривлённый; сгорбленный; согбенный Syn: hunched 3) старый, многое переживший 4) а) непрямой, нечестный; извращённый; искажённый, неправильный He is perfect in the practice of crooked ways. — Он знает все окольные (нечестные) пути. Syn: dishonest , awry 1. б) добытый нечестным путём He was riding a crooked horse when he was took. (R. Boldrewood, Nevermore, 1892) — Когда его схватили, он ехал на краденой лошади.

Или crook [kruk] / 1. 1) жулик, мошенник, плут Syn: swindler , sharper 2) крючок, крюк

Из чего следует, что, скорее всего, в контекстах детского стишка переведенного Чуковским и в стихотворении Одена возможно только одно значение- извращенный. Конечно, можно отнести перевод Чуковского по разделу поэзии абсурда, но скрюченные ножки все - таки отсылают к рахиту, а не к человеческим порокам. Или правильный перевод английского текста – шел порочный человек по кривой дорожке итд…а не :

Жил на свете человек,
Скрюченные ножки,
И гулял он целый век
По скрюченной дорожке.

Это если следовать принципам самого Чуковского, изложенным в книге о переводчиках- бракоделах «Высокое искусство». Да и поэзия абсурда не так уж абсурдна и всегда точна как нпр у Хармса. Но Чуковский вообще крайне жесток к слабым нашим братьям, достаточно вспомнить попытку изнасилования Мухи – Цокотухи. А эти кошмарные строки-
Отвечал ему Ваня Васильчиков:
"Хоть и жаль мне твоих крокодильчиков,
Но тебя, кровожадную гадину,
Я сейчас изрублю, как говядину.
Мне, обжора, жалеть тебя нечего:
Много мяса ты съел человечьего".

Хотя крокодил съел только городового, царского сатрапа, а сам Васильчиков отличался мягкосердечием

«На фоне своего свирепого предшественника князь Васильчиков запомнился киевлянам своим мягкосердечием. В 1859 г. он вызвал к себе арестованного Тараса Шевченко и после объяснений велел освободить его из-под стражи[2]».

А что же Нестеров, делающий далеко идущие выводы из ложного прочтения двух строф? Примерно он не переводит, а переводит просто плохо, даже позволив себе дурные рифмы.

Гляди, гляди в зеркало

Гляди, страдая-

Жизнь остается благом

Хотя ты сам не можешь благословить

( возможно и прочтение – ты не можешь быть счастливым)

Стой, стой у окна

Пока слезы обжигают и начинают течь

Ты полюбишь своего порочного соседа

Порочным сердцем своим.

Это тот случай, исключение, когда нельзя отдавать приоритет эстетике (уродству). Гитлер это серьезно, не до эстетики. Между ущербным и порочным расстояние огромное, как между юродивым и детоубийцей.


alsit25: (анакреон)

Появилась подборка переводов английских стишков Бродского на русский язык в Иностранной Литературе http://magazines.russ.ru/inostran/2013/1/b10.html

Бродский,  читая дурные переводы, говорил  «интересно, а что там на самом деле?» Но читая эту ИЛ и в оригинал не хочется смотреть. Хотя подборку предваряет компиляция бородатых цитат о Бродском – английском поэте. Чего стоит нпр, рассуждение о составной рифме, если всем известно, что читательский англоязычный плебс любое рифмованное ныне стихотворение считает комическим.

Тем не менее, почитаем стишки.  Пока первый - Блюз.

Первый поэт - Куллэ

Возможно, «мешок с дерьмом» дает основания для «хер с ним», хотя рифма «хер с ним» значительно хуже оригинальной. Однако, «пехом» это уже перебор. А «по жизни», чисто конкретно, хоть лопни, Бродский не сказал бы. Это сленг оявился после того , как сформировался сленг Бродского.

Но вот разрушение метафоры уже непростительно, как и изничтожение анафоры,

Бродский пишет:

Деньги зелены, но текут как кровь

Деньги зелены, но не растут

Деньги зелены, но это делает вас голубым ( вгоняет в тоску) - игра слов

Деньги зелены, а я бел ( сед т.е.)

Куллэ же начинает с зелени, а кончает плохо- вечностью.

Я вывезу мебель, старый диван

Но как я вывезу вид из окна?

Это метафора на 2 строки, вполне лапидарная в сдержанности эмоций,  а «предать» мебель  ( по метафоре растянутой на 2 строки – стиль Бродского), это  уже бездна эмоций и ассоциаций добавленных переводчиком.

И, наконец, развязное «С телом ОК»

Где сказано:

Тело, в общем, знает куда переселяется,

Read more... )

Этот пост в сообществе «Бродский» вызвал интересную дискуссию с авторами переводов и прежде всего с В.Куллэ, объяснившим свой творческий метод замкнутым дружеским кружком посвященных.   Желающие могут ознакомиться здесь http://brodsky.livejournal.com/452110.html?nc=95#comments
http://brodsky.livejournal.com/452817.html?nc=29#comments

Profile

alsit25: (Default)
alsit25

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 45 6 7 8
9 10 11 12 1314 15
1617 18 1920 2122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Sep. 24th, 2017 03:15 am
Powered by Dreamwidth Studios