alsit25: (alsit)
Уже научились читать язык Майя, разгадали ДНК, а грузинская поэзия так и лежит, непрочитанная, пробиваясь к читателю русскому гортанными, завораживающими, но непонятными звуками. Взять, например, поэтов группы «Голубые роги»
Голубые роги (груз. ცისფერყანწელები, Цисперканцелеби) — литературная группа грузинских символистов, созданная Паоло Яшвили в 1915 году[1] в Кутаиси и просуществовавшая до 1930-х гг. С 1916 года выходил журнал «Голубой Рог».
В состав группы входили известные грузинские поэты и писатели — Тициан Табидзе, Георгий Леонидзе, Григол Робакидзе, Валериан Гаприндашвили, Сандро Цикеридзе, Ражден Гветадзе, Колау Надирадзе, Серго Клдиашвили и др. С группой был связан Галактион Табидзе, но позже отошёл от неё.
В той же Википедии следует такой пассаж:
«Осип Мандельштам, в то же время, весьма критически относился к «Голубым рогам».
«Голубые роги» почитаются в Грузии верховными судьями в области художественной, но самим им Бог судья. Воспитанные на раболепном преклонении перед французским модернизмом, к тому же воспринятым из вторых рук через русские переводы, они ублажают себя и своих читателей дешевой риторической настойкой на бодлерианстве, дерзаниях Артура Рембо и упрощенном демонизме».
Скорее всего, автор этой обидной характеристики читал поэтов упомянутой группы по переводам, ибо грузинского, в отличие от языка Данте, не знал. И одно из лучших стихотворений 20 века «Мери» Г. Табидзе мог прочесть в переводе Б. Лифшица замечательного поэта модерниста. Сам же Табидзе тоже был модернистом, символистом точнее, однако заслужил прозвище «Байрон Картвели», а Байрон - квинтэссенция романтизма. И тогда, возможно, мы присутствуем при выдающемся событии переходного времени, романтизм становится модернизмом, рождается новая эпоха, которая уже в наше время придёт в упадок пост - модерна в ожидании новых поэтов , и может быть опять из Грузии.
Нам известны несколько переводов Мэри на русский язык, самый популярный – Беллы Ахмадулиной, но поскольку к собственно творчеству Табидзе он никакого отношения не имеет, а сам по себе, как оригинальное стихотворение, весьма слабый текст, то рассматривать его мы не будем, как и другие варианты бескорыстных дилетантов – Ю. Лифшица, Г. Яропольского и даже В. Алейникова ( одного из основателя СМОГ) , который честно назвал свои труды – вольными переводами, т.е. о самом Табидзе ничего не говорящими.
Подстрочником нам бескорыстно помогли грузинские деятели искусства, за что автор выражает им признательность столь же бескорыстно. Надеюсь, что существенных ошибок там нет. И прочтем самого Табидзе.
Итак: Мэри.

Понятно, что Мэри – это отсылка к Мэри Хэворт, одной из романтических любовей Байрона , однако, как отмечают знатоки творчества поэтов, эта Мэри начинает сливаться с главной Мэри , Марией, Прекрасной Дамой времен рыцарства или Блока, тогда понятны образы Храма, свечей, да и всего поэтического антуража стихотворения. Те же свечи горели на столе у модерниста Пастернака, плохо понимавшего грузинских поэтов модернистов и приписавшего им свой голос и мысли.

И, вероятно, можно проследить связь этой Мэри и Байроновской уже по такому отрывку - http://www.poetryatlas.com/poetry/poem/915/fragment-written-shortly-after-the-marriage-of-miss-chaworth.html поскольку повод для сюжета аналогичен

Hills of Annesley, bleak and barren,
Where my thoughtless childhood stray‟d,
How the northern tempests, warring,
Howl above thy tufted shade!
Now no more, the hours beguiling,
Former favourite haunts I see;
Now no more my Mary smiling
Makes ye seem a Heaven to me.

Но Байроновский текст, исполнен в чисто романтическом стиле. А у Табидзе?


Ты венчалась в ту ночь, Мери
Мери, в ту ночь умирающих глаз
Молния и цвет доверчивого неба были грустными, как осень
Взрываясь и дрожа, пламенел союз светлых огней свеч.

Как видно, три строчки первой строфы, чистый модерн, три модернистские метафоры , интересно , что грустный поэт чуть отождествляет себя с доверчивым небом , дело явно происходит на поэтических небесах. Хотя и в первой строчке все гораздо сложнее - . двари - крест ... ицерди - писала ... расписалась, говоря по- современному, крест поставила на брачном свидетельстве в непорочной безграмотности, возможно, ассоциация к браку гражданскому, не освященному Богом в Церкви настоящей, а не там, где происходят события стихотворения.


Дрожь твоих ресниц я видел, Мэри.
Ты в ту ночь стояла под венцом
И, как осень за порогом двери,
Никла опечаленным лицом.

Бенедикт Лифшиц модерн изгоняет безжалостно, в пользу унылой романтики сухого изложения фактов венчания и переживаний Мэри по поводу разлуки с любимым, хотя возможно, она понятия о нем не имела, и выходила по любви. Табидзе описывает свои чувства, а не опечаленной Мэри. В конце концов огни свечей там светлые, радуясь браку Мэри, и кроме двери к Мэри можно найти много рифм, потери ( сразу появится Пастернак), вере, звери, мере, тетери и.т.д.


Но более чем свечи было таинственно и бледно твое лицо ,
Горели купол и основание храма, истекал томный запах роз,
Однако, неизлечимая молитва уставших от ожидания женщин совершенно иная
Я слышал твою безумную клятву, Мери, дорогая.

Бледность у романтиков означает утонченность, а таинственность может отсылать к божественной непостижимости. Так или иначе, свечи здесь продолжение метафоры. Поэт полагает, что Мэри ждала его, тогда и клятва ее другому, естественно, безумна, если не преступна. Мэри предпочла Антихриста! Вот храм и в адском пламени! Грандиозная метафора.

И что делает Б, Лифшиц? Он вынуждает дать следующую строфу подстрочника


И сегодня я не верю ( тому что произошло)
Мне ведомы мучения, но не знаю - то было горе или венчание.
У стены кто-то горько рыдал и терял от колец камни.
Было сиротство и кто-то жалел кого-то
Но на праздник день был не похож.

Конечно, этот уровень дрожи при рыданиях, когда с колец камни падают, модерн чистой воды! Или как романтически переводит Алейников - Камни перстней среди скал затерялись…
Тем не менее, грешный Бенедикт метафору выбрасывает, ради бледного чела , хотя таинственны не свечи, а непроницаемое для переводчика лицо Прекрасной дамы.


Вздрагивая, трепеща, мигая,
Вкруг горело множество огней,
Но чело твоё, о дорогая,
Было свеч таинственных бледней.

Купол, стены облеклись в сверканья,
Роз струился лёгкий аромат,
Но, уже устав от ожиданья,
Женщины молились невпопад.

Интересно, чего ждали женщины в этом романтическом варианте? Или другими словами – слова такие есть в оригинале, но, будучи расставлены в другом порядке, означают совсем другое.

И вот что происходит дальше:

Куда я шел торопливо, когда вышел из храма?
Я различал дорогу с трудом
На улице дул сильный ветер и, не переставая,
лил и лил дождь

Тело укутал я буркой
Я доверился мыслям неостановимым
Ах! Твой дом!
Я там же у дома без сил я прислонился к стене.

И так, горестный, стоял я долго
И предо мной черные тополя
Шелестели темно- звучными листьями,
Как крылья летящего орла

И шелестела ветвь тополя,
О чем, кто знает, кто знает, Мери
Судьба, которой я не дождался,
уносилась ветром, как вьюга.


В этом отрывке модернизм представлен тополем, он же осина (То́поль дрожа́щий (лат. Pópulus trémula) , что в христианской мифологии - тема предательства , и образом листьев в качестве темно –звучных крыльев орла, хотя так мог написать и Гомер или Пастернак – Шопена траурная фраза взлетает , как больной орел. И, пожалуй, все. Поэтому несколько все же сгущая краски – «тяжелый взор», «терзала сердце», «цепенея», оперный «жребий»,…- Б. Лифшиц со строфами справляется. Правда, то, что жребий уподоблен потоку, это плохо, ибо не вообразимо. Не всяко слово в лыко вяжется.

Торопливо вышел я из храма,
Но куда? Отяжелел мой взор.
Ветер выл на улице упрямо,
Злобный дождь хлестал меня в упор.

В бурку я закутался плотнее,
Мысль одна терзала сердце мне...
Вдруг — твой дом. Бессильно цепенея,
Тут же прислонился я к стене.

Так стоял я долго. Надо мною
Чёрных тополей шуршала мгла,
Шелестела сумрачной листвою,
Крыльями взлетевшего орла.

Но о чём шептались ветви в небе,
Нам обоим, Мэри, невдомёк;
Знаю лишь: не мне сужденный жребий
Уносился с ветром, как поток.


И финальные строки –


Скажи, нежданная светозарность, почему ты так померкла?
Кому я молюсь здесь?
Почему зашелестела моя мечта,
как крылья улетающего орла

Иль в небо с улыбкой почему глядел?
Или зачем ловил я свет сверкающий,
Или для кого я пел «Могильщика»,
Или кто слушал мое - «Я и ночь»?


Ветер и капли частые дождя разрывались,
как рвалось мое сердце,
И плакал я, как король Лир,
Лир всеми оставленный.

Б.Лифшиц опять усиливает романтические мотивы в пользу Байронизма, чуть принижая саму Мэри вполне в духе Пастернака, ибо озарение, это то, что происходит с провидцем, а а «светозарность» - характеристика самой Девы.

О, скажи: навеки неужели
Радость озаренья отошла?
Все ль мои мечты отшелестели
Крыльями взлетевшего орла?

Почему на небо так глядел я,
Словно свет зари мне мог помочь?
Почему «Могильщика» запел я?
Кто мою услышал «Я и ночь»?

В сердце, чуждом людям, чуждом миру,
Частый дождь усиливал тоску,
И заплакал я, подобно Лиру,
Брошенному всеми старику.

И эта Байроническая тоска лишнего человека….

Здесь произошла подмена стиля, разноголосица литературных школ, стихотворение 20 –го века переписано образами века 19 –го. И это самое плохое, что можно сделать , переводя поэзию. Или, как писал один великий поэт «Not alter tenses to appease the ear» ( нельзя менять времена, чтобы ублажить слух) . И это относится не только к поэзии.
alsit25: (alsit)
http://alsit25.livejournal.com/229307.html

Поэты продолжают отмечать 110 юбилей рождения Одена. На этот раз С. Сухарев, известный переводами из Китса. А также неплохими переводами прозы, удостоенными стоять рядом с работами лучших переводчиков прозы ныне в одной книге. Он решил перевести стихотворение Одена «Кто есть кто». И возникла интересная проблема пола. Вот подстрочник этого стихотворения:

Желтая газетенка принесет все факты -
Как отец бил его, как он убежал из дома,
Каковы были битвы юности его
Какие деяния сделали его великим
Как он сражался, рыбачил, охотился, работал день и ночь.
Хоть тошнило, взбирался на вершины, открыл и назвал море.
Новые исследователи даже пишут
Что любовь вызывала у него слезы пинтами, как у тебя и меня.

Но при всей его славе, он вздыхал по одной,
Кто, говорят потрясенные критики, жила дома.
Умело возилась по хозяйству, не гнушаясь мелочами
И больше ничего, умела свистеть, иногда сидела неподвижно
Или копалась в саду, отвечала на некоторые
Его длинные, удивительные письма, но их не хранила.

Заметим, что здесь факты приносит дешевая газета, а ученых больше интересует гламур, то, что герой был сентиментален.

Проблема пола часто встает при переводе с английского потому что пол персонажей в стихах тam зачастую определить трудно. И тогда надо переводить по контексту, а не по биографии поэта, чего нпр. не умел делать С. Маршак, переводя сонеты Шекспира по доброте своей. Или по « поэтической биографии», отсылкам или вторичным признакам самого текста стихотворения. И посмотрим, что предлагает интерпретация С. Сухарева. Помимо этой проблемы в переводе его еще много проблем стиля, характерного для русской переводческой школы. И необычного, как например перемежающийся пятистопник и шестистопник.

В брошюрке за шиллинг – о жизни рассказ:
Побои отца, убежал из дома,
Намаялся в юности, зато сейчас
Прославлено имя его, всем знакомо.
Война, охота, рыбалка, труд
До зари, альпинизм, открыл море.
Биографы, правда, вроде не врут,
Что и он от любви рыдал в лютом горе.

Почёт почётом, но он всё равно
(Критикам странно) тосковал без кого-то,
Кто уют свой берёг, свистел в саду,
На письма – длинные, дивные – раз в году
Отвечал кратко, да и то с неохотой,
А полученные не сохранил – ни одно.

Попутно заметим, что герой все – таки не «конница Буденого» и желтая пресса не «ведет рассказ», а создает популярный миф. И то, что герой не просто занимался альпинизмом, но при этом преодолевал свой страх. Это психологическая характеристика, признак художественной литературы. И, конечно, не рыдал в горе, а был сентиментален, потому и плакал любя… Но кого? Кто там Кто? Переводчик предлагает, видимо помня биографию поэта, герой любил мужчину. Не будем придираться к скобкам с критиками, что означает, что переводчик не смог написать связное предложение. Или к удивительному факту последней строчки - «А полученные не сохранил – ни одно». Поскольку получается, что отвечала она (он) на неполученные письма, но дивные. Но выясним факт - вообще умел (а)свистеть, или только в саду?

Конечно, у Одена есть стихи о любви, где он определено адресуется к мужчине или юноше - мужчине. Есть, где пол определить трудно и, если это существенно, то так и надо ухитриться перевести ( нпр в «О , что там долину…») . Но здесь?
Тем более что, отсылая к Флоберу, в другом сонете Оден писал –

От тех, кто жизнью никогда не рисковал,
Он отличался. Невзирая на ухмылки,
В деталях точен был, к порядку призывал,

Любил газон подстричь и захмелеть слегка,
И жидкости сливать из бутылей в бутылки,
И сквозь осколки их смотреть на облака.

Компетентный комментатор указывает что сонет был навеян чтением Оденом биографии Лоуренса . А Лоуренс : « In August 1992 the London Daily Telegraph uncovered new evidence to suggest that Lawrence of Arabia was indeed actively gay, but a reader contradicted this with a statement from a man who shared barracks with Lawrence who claimed that Lawrence was not a homosexual, merely a masochist.» -…( В …газете нашли свидетельства активной педерастии Лоуренса, что получило опровержение свидетельством соседа по казарме…он не был геем, скорее мазохистом).

Еще одна тайна истории… с другой стороны, «поэт издалека заводит речь, поэта далеко заводит речь». Оден пишет обобщенный портрет героя, и скорее всего, вполне гетеросексуального. Посему ответ лежит во второй части сонета, где написан образ альтерго Героя. Давенпорт, биограф Одена, отмечает, что это место навеяно Прустом ( который сам по себе тоже был гомик) и его «Содомом и Гоморрой), вероятно это :

«Сван нарочно из-за какого-нибудь пустяка придирался к Одетте и давал себе слово не писать ей и не искать с ней встреч до ее возвращения, тем самым создавая видимость крупной ссоры, которую Одетта могла принять и за окончательный разрыв, ожидая от обычной разлуки такой же выгоды, как и от ссоры, а между тем долгота этой разлуки зависела, главным образом, от продолжительности путешествия, — Сван только переставал встречаться с Одеттой чуть-чуть раньше, чем следовало. Он уже рисовал себе Одетту встревоженной, огорченной тем, что он к ней не приходит и не пишет, и этот образ, утишая его ревность, помогал ему отвыкать от свиданий с ней».

Но и это домысел, а не доказательство. Остается одно, фраза:

could whistle; would sit still

Мог(ла) т. е. умел(а) свистеть, это не «свистела» или «свистел» . Для мужчины, да еще времени Лоуренса и покорения неназванных морей умение свистеть вполне естественно , но женщина, если уж научилась свистеть , то что –то особенное, и достойное любви героя и его слез. С. Сухарев нарисовал вполне женоподобное существо, а ведь гомосексуалистов влечет мускулистое мужское тело.

Вот такая литературно – детективная история. Кто есть Кто?
PS неожиданно обнаружился еще один свежий перевод
Автор: Андрей Бударов

Уистен Хью Оден


Кто есть кто

В грошовой книжке каждый факт учтён:
Как был отцом побит и как бежал,
Чем омрачилась юность и чем он
Себя навек в историю вписал.
Как вёл борьбу, работал на износ,
Дал морю имя, покорял хребты
И, если свежим данным верить, слёз
Не избежал в любви, как я и ты.

Покрытый славой, он вздыхал с тоской
О ком-то, чьих желаний был предел —
Справляться с кругом повседневных дел,
Не более; беречь в душе покой,
Гулять в саду, порой писать ответ
Ему на письма — не храня их, нет.

и здесь как раз пол адресата писем обойден молчанием.
alsit25: (alsit)
.
Второй подзаголовок взят из поэтического выражения в подборке стихотворений У. Одена, которой «Иностранная Литература» за номером 1 за 2017 год (http://magazines.russ.ru/inostran/2017/1) отметила юбилей великого поэта, последнего гения в английской поэзии, поэта, перед которым преклонялся другой последний великий поэт поэзии русской, поэтому публикация эта «омаж» и ему. Ибо великим он стал в тот момент, по свидетельству его самого, когда прочел всего лишь одну строчку в подборке бездарных переводов в сборнике, привезенном ему в Норенскую И. Ефимовым от А.Сергеева. Вот здесь: «Я помню, как сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочёл… Я просто отказывался верить, что ещё в 1939 году английский поэт сказал: «Время… боготворит язык», а мир остался прежним».

Но это были первые попытки переводов Одена. Прошло время, и за Одена взялся поэт совершенно безграмотный и глупый – известный скандалист В. Л.Топоров, издав первую обстоятельную книгу Избранного. С тех пор переводили его много, но как-то… От поэтов разных - того же А. Сергеева до В. Кулле или до никому неизвестного И.Сибирянина со стихи.ру. И вот за Одена взялись два профессионала русского перевода и постоянных автора «Иностранной Литературы».

И создается впечатление, что покойный Топоров продолжает порочить поэзию Одена в частности, и западно-европейскую поэзию в целом.

В упомянутом номере ИЛ также представлены различные эссе об Одене, что с точки зрения просветительской представляет очевидный интерес, но, поскольку поэт в первую очередь интересен стихами, то мы ими и займемся. Не зря же старались два осла просвещения – Кружков и Пробштейн, авторы новых переводов из Одена.

Тем не менее, начнем с эссе Пробштейна об Одене «Парадоксы Одена»,
ибо там, как нам кажется, можно найти ключ к прочтению Одена этими парадоксальными литераторами. Вот это место, говорящее об абсолютном отсутствии поэтического слуха у нашего переводчика уже на уровне подстрочника, цитата из Пробштейна:

Так, в стихотворении “1 сентября 1939 года”, посвященном началу Второй мировой войны, изменилась не только топонимика, причем, как верно подметил в своей лекции-разборе этого стихотворения Иосиф Бродский, “ресторанчик на Пятьдесят второй улице” указывает не только на место, но и на то, что в то время там был центр джазовой музыки, причем синкопированные ритмы проникли и в стих Одена, а сам выбор лексики: “dive“, чисто американское слово для ресторанчика, скорее бара, говорит еще и о безошибочном слухе Одена. Правда, Бродский делает весьма бездоказательные выводы о том, что именно интерес к американскому языку и заставил Одена перебраться в Новый Свет . Гораздо важнее - противопоставление беспечного кабачка (и людей в нем) тревоге поэта: “Я сижу в одном из кабачков / На улице Пятьдесят второй / Не уверен в себе, испуган / Пока гибнут умные надежды / Бесчестного, низкого десятилетия”
alsit25: (alsit)

Cerebrotonic Cato may


Extol the Ancient Disciplines

«Целебротоник» Катон, может
Славить Дисциплину Предков,
Но….

И вот что значит это слово:

Designating a personality type characterised as intellectual, introverted, and emotionally restrained.

Но Кружков видимо английского языка не знает, хоть и пишет себе или под себя подстрочники, и тогда по-русски это – тип личности, характеризуемый, как интеллектуал, интроверт, эмоционально сдержанный. Т. е. заторможенный аутист – одним словом, если пожертвовать интеллектуальностью.

Цезарь спит, от нег устав;
Мелкий клерк, давя зевоту,
Черту в зад мою работу —
Пишет поперек листа.

И тут переводчик застеснялся, не поверив своим глазам или из уважения к Цезарям, употребил черта в зад, ругательство до сих пор неизвестное.  Или не заметил «as»и поставил точку с запятой.

Caesar's double-bed is warm
As an unimportant clerk

Хотя, конечно, можно прочесть  «as»  как – «в то время, как». Так что, кто тут пишет в теплой постели вопрос сложный, может Цезарь там с клерком ее греют. В оригинале отсутствуют знаки препинания, как в « казнить нельзя помиловать», и может тут Оденом заложена двусмысленность и Кружков прав.

Птичка с алым хохолком,
На высокой ветке сидя,
Смотрит вдаль, в упор не видя
Город, пораженный злом.

Это да, но у Одена город поражен не злом, а гриппом.  Это образ, как и «поезд», связующий древний Рим с нашей цивилизацией. Однако ученому переводчику надо бы знать, что птичка эта не простая, а коннотация к птичкам из Кэрролла, в его книге « Сильвия и Бруно».

А совсем вдали — стада
Рыжих северных оленей
Мчатся тундрою осенней,
Растекаясь кто куда.

И полное фиаско последней строфы, растекаясь белкой по древу. А ведь это образ тех, кто и порушил Древний Рим, стекаясь ордами к его границам. Олени северных провинций в  шкурах - против изнеженных птичек заката цивилизации.  Или, как отмечал один комментатор, образ того, что природе на все эти падения глубоко наплевать.
Можно долго издеваться над муками и пуками творчества Кружкова, но вот издевательство над судьбоносным для русской поэзии стихотворением «Памяти Йетса», поэта, которого сам Кружков часто извращает, простить нельзя. И поскольку однажды Топоров уже испоганил этот цикл, то прочтем хотя бы одно стихотворение из него. Оригинал здесь - https://www.poemhunter.com/poem/in-memory-of-w-b-yeats-2/

Земля, прими славного гостя-
Уильям Йейтс здесь упокоится,
Пусть лежит сосуд Ирландский,
Опустошённый от его поэзии.

Кружков же безжалостно метафору уничтожает, на что не осмелился даже бездарный Топоров, ибо надо отдать ему должное – Бродского он уважал, как маму свою, Зою Топорову, адвоката поэта на страшном его суде.

Принимай, Земля, певца,
Славь, могила, мертвеца!
Пусть Ирландия скорбит —
Уильям Иейтс во прахе спит1.

Могилы же, славящие поэтов - это поэтическая некрофилия по сути. Или сравнение Ирландии с могилой, тогда это оскорбление.


Далее следуют две строфы, убранные Оденом из стихотворения, в публикации дается перевод их Анной Курт. (В более ранней редакции стихотворения здесь были две строфы. Предла­гаем их в переводе А. Курт (Прим. ред.) Впрочем, иные источники утверждают, что была и третья строфа.


Время,  которое нетерпимо
к храбрым и невинным,
За неделю может стать безразлично
К прекрасной плоти.

И эта немыслимая чепуха!!

Время мстит без жалости
Чистоте и храбрости,
Заметая все следы
Несравненной красоты.

Дело в том, что нетерпимость - это антоним к пресловутой толерантности, безразличию, гедонизму времен Падения Рима. И нет ничего дурного в том, что Время требовательно к героям и невинным. Если не они, то кто же?  Но заметать следы дворником или лакеем это неуважение ко Времени,  и получается, что Время здесь преступно, и как можно мстить чистоте, подметая мусор??? Или покрывая их снегом?  Тогда надо сказать - «заметая снегом забвения». Здесь заметает следы поэтическое бессилие всех трех поэтов - переводчиков Одена в этой юбилейной подборке.

Оно (время) поклоняется языку и прощает
Всех, кто им живет.
Прощает труса, тщеславие,
И кладет их славу к их  ногам.

Или другими словами, «когда божественный глагол» , вот тут Пушкин вполне уместен, чтобы процитировать.

Курт упрощает это так:

Но прощает все грехи
За бессмертные стихи.
Знать, в глазах его велик
Только тот, кем жив язык.

А ведь у Бродского есть эссе об Одене, и называется оно – Поклониться Тени. И, наверное, если его, Бродского, уважать, то надо бы оставить поклонение, иначе как цитировать истоки названия его эссе об Одене?

Однако, возникает вопрос: куда делась следующая выброшенная или оставленная  строфа, почему ее не доперевела Анна Курт? Или сам Кружков? Или хоть в примечаниях академических.

Время с этой странной причиной для прощения
Простило Киплинга и его взгляды,
И простит Поля Клоделя,
За то, что умел хорошо писать.

Здесь уже заложена главная мысль Бродского, что Эстетика выше Этики.  Может поэтому она и отвратна толерантным к графомании поэтам и редакторам «Иностранной Литературы»?

В кошмаре мрака
Все собаки Европы лают.
А живые нации ждут,
Каждая изолированная в своей ненависти.

И что предлагается взамен? Выпустив это «А».

Над Европой свился мрак,
В мраке слышен лай собак.
Каждый сущий в ней язык
На соседа точит клык.

Или другими словами, переводной Оден позволяет себе пошлую шутку, уподобляя нации собакам. Ну, немцев того времени - милое дело. Но французы или поляки тоже собаки? И чехи, у которых Судеты оттяпали, ни на кого не гавкали. Хотя немцев могли ненавидеть.  Однако, Пушкина зачем втягивать в это издевательство над Оденом и Йейтсом?

Интеллектуальное бесчестие
Смотрит из каждого человеческого лица (т.е. не собачьего)
И моря жалости лежат
Недоступными и замерзшими в каждом взоре.

Замерзшее – это отсылка к первому стихотворению в цикле – результат смерти Йейтса. Интеллектуальное, потому что Век Разума, неся добро и просвещение, оказался безжалостным, ( см. о том же «Монтень ») здесь стихотворение покидает Йейтса и смотрит в метафизику Истории.



Каждый оскорбленный взор
Прячет умственный позор,
Злоба их сердца грызет,
Жалость обратилась в лед

Однако, интеллект в переводе исчезает, и заменяется, видимо, позором ума, что еще могло бы быть похожим на мысль Одена, но уже «умственный позор», это фраза, непереводимая никуда и никак не постигаемая взором. Нации Кружков продолжает оскорблять.

А Оден обращается к усопшему:

Следуй, поэт, следуй праведно
к самому дну ночи,
и твоим свободным голосом
все еще убеждая нас ликовать.

А Кружков как- бы прогоняет поэта, да еще в другое место:

Так ступай, Поэт, ступай,
В сердце тьмы, в кромешный край,
И из этой тьмы слепой
Упованье нам пропой.

Упование - это надежда, а ликование - это радость. Видно, Оден и Кружков читали разных Йейтсов. И, наверное, грамотно – пой, а не пропой. Надежда - не Аллилуйя.

Обрабатывая (как землю) поэзию ( Оден помнит, что написал в первой строфе)
Вырасти виноградник проклятий,
Пой «неуспешность» людей  ( а мы помним слово- « невинных»)
В восторгах (экстазе) страданий.

Скорее всего, в этих парадоксальных строках Оден отсылает к вертоградам, где проклинали пророки, и страдал Христос.

Вместо этого мы имеем:

Чтоб из сонма наших зол
Вертоград стихов расцвел —
Пой о радости навзрыд
В упоении обид.

Поэт забыл из чего должен вырасти виноградник, полагая что из его жалких стишков вырастает поэзия, достойная Одена  («наших зол»), и, воистину, такая поэзия - явное зло). Но обиды … разве на то, что Господь дара поэтического не ниспослал Кружкову и Пробштейну. Но какая техника созвучий!

И наконец:

В пустынях наших сердец
Пусть (с его, поэта, помощью) потекут целительные источники,
Из узилища твоих дней, (из могилы т.е.)
Учи свободных, как славить (жизнь).
Кружков же кончает так:
Чтоб в пустыне бед возник
Исцеляющий родник —
В заточенье на земле
Научи людей хвале.

Ну почему не написать, если читаешь оригинал: Чтоб в сердцах людских возник?  И не на земле, а под землей! И не хвале/халве, а восхвалению. Но какая уже разница, если слова верного нет. Не хуже, чем в аналогичной пародии на Одена Топорова.
Или другой опус этого поэта, из которого явствует, что он поэт похуже Одена, хоть удавись:
Один всегда любит больше

Погляди на звезды, в ночную высь,
Звездам ты безразличен, хоть удавись;
Равнодушный, впрочем, уж ты поверь,
Не опасен нам — человек ли, зверь.

Ибо Оден написал, изящней сформулировав, в стихотворении «Тот, кто любит сильнее», следующее:

Looking up at the stars, I know quite well
That, for all they care, I can go to hell,
But on earth indifference is the least
We have to dread from man or beast.

По-русски это так:
Глядя на звезды, я знаю вполне
Что все, что их заботит - чтоб я пошел к черту,
Но на земле равнодушие со стороны
Человека или зверя, это последнее, чего надо бояться.

Или – опасен именно неравнодушный человек – зверь.

Разница небольшая, но изящная словесность… тут никак нельзя упустить то, что, посмотрев на звезды, поэт опускает взор на землю… Ибо, читая вслух, оказывается что - «ты безразличен, хоть удавись; /Равнодушный, впрочем…».

Но что еще можно сказать о переводчике, который не может правильно перевести даже название стихотворения- Мakers of History? Видимо, он не знает выражения –« god our maker » - «Бог, наш Создатель»…

      Третий переводчик поэзии Одена, и она же перевела почти все эссе в юбилейном номере, – Анна Курт. Поэт без регалий –
Анна Владимировна Курт
Поэт, переводчик, публицист.

       В поэтическом разделе она представлена одним переводом, но не совсем удачным, ибо, если в английской поэзии и существует традиция писать о серьёзных вещах в стиле и ритмике nursery rhymes (детских стишков), как, например, у Блейка, то тут слишком трагический повод, чтоб рифмуя «людоед – бед» отослать к  стишку Крапивина –
Жил на свете людоед,
Он наделал много бед.
Не поеду
К людоеду,
Чтобы не попасть
К обеду!

Или другими словами, традиции восприятия  ритмики в двух культурах несколько различны. Хорошо, что хоть Пушкин тут не появился, ассоциируя к антиклерикальной поэме -  « И за горький тот обед дал обет не делать бед», как выше в переводе из Йейтса.

Перевод ее такой:

Август 1968

Велик и страшен людоед,
Принес он людям много бед.
Владеет целым миром он,
Лишь даром речи обделен.

Все- таки упомянутый людоед владел не всем миром, да и города в Чехословакии не жег. (В оригинале разоренной и униженной стране).

Среди сожженных городов
Бесчинствует, на все готов,
И, руки в боки уперев,
Свой хищный разевает зев.

То, что руки уперев - это хорошо, узнаваемый образ и словечко Одена - akimbo, а вот зев у людоеда, т.е. не горло - это плохо. ( зев - отверстие, ведущее из полости рта в глотку) и переиначенное выражение «разевать глотку» не работает.

Но сколь ни тщится идиот,
Все околесицу несет.

И уж совсем не годится ругать людоеда идиотом, если стихи не умеешь писать и несешь околесицу, как обсуждаемые здесь поэты - людоеды, речью не владеющие, но все – таки не идиоты, помимо литературной деятельности, а совсем напротив, очень уважаемые и даже порядочные люди. Вот как о Кружкове  пишут ценители поэзии - «Сегодня исполняется 70 лет великому переводчику Григорию Кружкову. Именно с его помощью Киплинг стал автором самого известного в России цыганского хита, а некоторые стихи Роберта Фроста и Джона Донна по-русски зазвучали даже лучше, чем в оригинале». Вот оно – звучали, хит …а что звучало? Пук Идей? Ресторанный шмель Киплинга?
      И потому что людоед хоть и монстр, но не идиот. Все-таки ожидаешь, что Оден здесь говорит с достоинством, ибо он не монстр - переводчик и полагает, что хоть кто-то выражается не на языке идиота В. Топорова, написавшего в аналогичном опусе– «А из уст его слышна только жадная слюна», и в книжке опубликовал, и надпись написал, и эта поповская собака, видимо, дала ростки в переводной поэзии аж до этой публикации в ИЛ 1/17.

       Возвращаясь к прозаическому разделу в юбилейной подборке, хотелось бы понять, зачем там приложена глупая статья Филипа Ларкина, порочащая великого поэта -  «Что стало с Уистеном? »,  по стилю и идеям сильно напоминающая претензии к Бродскому, к его поэзии после отъезда в Америку.  Может в контексте порочащих поэзию Одена трудов этих двух с половиной поэтов? Кружкова, Пробштейна и Анны Курт. Может, чтобы в унисон к глупостям, которые  написал по поводу Бродского наш ученый литературовед  Пробштейн  в  упоминаемом  в этой горестной рецензии эссе выше? Цитируем эту глупость : «Хотя в своей лекции Бродский цитирует “Приношение Клио” Одена и приводит даже цитату из его стихотворения, не разделяя, однако, при этом почтения английского поэта к “Музе Времени” и почти игнорируя “милосердное молчание” Клио, как выразился Оден. Более того, отсекая цитату из Одена, Бродский сам манипулирует историей и стихотворением своего старшего друга, попадая тем самым в ловушку, которую английский поэт мудро обошел»

Ох, не любят Одена с Бродским, да и всю иностранную поэзию в «Иностранной Литературе».

alsit25: (alsit)
Эротическую поэму английского гения У. Шекспира «Венера и Адонис» отродясь никто не читал, хотя она была опубликована в 8-томном собрании сочинений однажды — http://lib.ru/SHAKESPEARE/shks_venus3.txt в переводе Курошевой, но это было время дефолта великой русской переводческой школы, и надо бы вернуть Шекспиру его эротическую силу, хотя Курошева хоть добросовестно пересказала своими словами содержание поэмы, что уже хорошо. Впрочем, есть еще один вариант перевода ее в 2001 году, http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/shks_venus2.txt Достаточно бросить сладострастный взгляд хоть на первые строфы, чтобы понять, что переводчик обул Шекспира в лапти и в сладкую лексику, явно мокрое дело на ниве перевода.

По месту мокрому в глазах зари
С надутых солнца щек ударил луч.
Адонис вскачь. Вон там, верхом - смотри,
Как краснощек! Борзые лают с круч,
Сама Венера мальчику смешна,
Как нищенка, визжит сквозь песий лай она!

"Самой себя мне ты милей трикрат!
Царь-цветик полевой, мой несравненно сладкий!
По мненью нимф, всех краше ты подряд
Краснее да белее голубка у розы в грядке.
Тебя природа в муках родила,
Боясь, как бы с тобой не умерла.

И вот за дело берется известный поэт В. Куллэ причем честно(и, кажется, впервые в истории ИЛ) прилагает оригинал, предлагая сравнить гений двух поэтов.
http://magazines.russ.ru/inostran/2016/10/venera-i-adonis.html
Сравним:

Даже когда солнце с пурпурным лицом
Оставляло с плачущее утро,
Розовощекий Адонис гнался за ним.
Охотиться любил он, но любовь он осмеял до презрения.
Порочная Венера надвигается яростно на него
И, как нахальная поклонница, ловит его в силки, чтоб обхаживать.


Здесь написано, что утру жалко расставаться с солнцем, но Адонис настолько силен, что может за ним гнаться даже в полдень, когда солнце в силе, и потому любил охоту и игру слов — «любил, но любовь презирал». А вот Венера, тоже охотница, поймала его в силки или, другими словами, осмеянная Адонисом любовь всех сильней. Или еще третьими словами, способный поэт вложил в строфу много информации и мастерства изящной поэзии. И написал классический образ охоты во всей строфе.
А что написал поэт довольно известный и даже якобы друг самого Бродского? Когда наш гений покинул родину, Куллэ было 10 лет, видимо друзья по переписке на Фейсбуке или он вундеркинд.

Как солнце пурпур свой стремит в зенит,
с зарею хнычущей простившись всласть –
Адонис юный зверя бить спешит.


Во - первых, он не умеет строить сравнение — солнце стремит пурпур, как Адонис спешит бить. Получается, что солнце стремит бить зверя — зенит ( как - так и). Или полная чепуха. Почему заря хнычет до того, как ее догнали и разделали на обед, и почему хнычет совершенно непонятно. Да и выражение стремит пурпур т.е. одеяние (пурпур это обычно мантия или тога) в зенит крайне вычурно. А если это просто цвет, то его отдельно от солнца стремить просто невозможно даже в дурных стихах, сбрасывая одежды.

Одно из двух: охота или страсть.

Причем тут это, тоже не понятно, ибо полностью противоречит Шекспиру, сегодня из двух можно выбрать охоту, завтра страсть, тогда Адонис в своем уме, и поэму эту можно не писать. (Мало того, охотиться тоже можно страстно).

Венера льнет к нему, утратив стыд,
надеясь, что мальчишку обольстит.

Это верно по сути, но изложено лапидарной прозой.
И, кажется, выражение «простившись всласть» несколько неграмотно, тут надо не ПРО, а НА, вроде — наевшись всласть... нельзя же сказать - простившись досыта? Т.е. правильно напрощавшись всласть.

Трижды ты меня красивей – начинает она
- Лучший цветок полей, несравнимо нежный
Позор для всех нимф, прелестней всех мужчин,
Белее и краснее, чем голуби или розы –
Природа создала тебя, с собой борясь.
Скажу, что мир окончится с тобой.


Как это делается на Малой Арнаутской…


«Ты, чья краса моей красе укор
трехкратный! Ты, что сладостью своей

Только графоманы и кокотки переводят слов sweet , как сладкий или сладко, если речь не о конфетах. Правильный перевод –
sweet [swiːt] / 1. 1) а) сладкий (о вкусе) Syn: honeyed , honied Ant: bitter 1., sour 1. б) слащавый, приторный; сентиментальный 2) а) приятный, милый, очаровательный (о внешности) Syn: agreeable 1., delightful , charming б) добрый, милостивый, милосердный It was sweeter to him to help others than to be happy himself. — Ему было приятнее помогать другим, чем заботиться о собственном счастье. Syn: amiable , kindly 1., gracious 1., benignant , benign в) ласковый; любимый, милый She is sweet on him. — Она в него влюблена. Syn: beloved 1., dear 1. 3) а) сладкозвучный, благозвучный, мелодичный The sweet voice of a bird. — Мелодичное пение птички. Syn: musical 1., melodious , harmonious б) исполняемый без импровизаций (особенно о джазовой музыке) 4) душистый, ароматный Syn: fragrant 5) а) свежий, неиспорченный (особенно о мясе) ; не прокисший, неиспорченный (о молоке)


не только смертным - нимфам нос утер –

Здесь, в переводе, прелестная богиня опускается до лексики простонародья или просторечья задолго до явления Пастернака

румяней роз, белее голубей!
Творений краше у Природы нет!
Умрешь - померкнет мир тебе вослед!

Понятно, что концовки будут лапидарны наверно везде.

Снизойди, ты чудо такое, и придержи коня
Притяни его гордую голову к луке
Если окажешь такую услугу, тебе в награду
Я открою тысячу тайн тебе не известных
Сядь рядом, тут змий никогда не шипит
И я тебя задушу поцелуями (или покрою)



Наш поэт предлагает такую интерпретацию:


Молю: ну спешься, юный сердцеед.
Пусть гордый конь в сторонке отдохнет.
Яви мне эту милость - и в ответ
укромным тайнам потеряешь счет.

Это видимо новояз или тавтология , «укромная тайна» (укромность уже подразумевает тайность, обособленность) и где тайны хранятся, тоже тайна

Присядь со мной - здесь змеи не шипят -
и выпей поцелуя сладкий яд.

Понятно, что на слуху «Белорусский вокзал », здесь птицы не поют. Но в оригинале змея одна и не просто змея, а серпент! Ясно, что у Венеры своя, Олимпийская мифология, но Шекспир кое-что о христианской мифологии слышал и любил, хотя любовь к ней презирал или ему было по барабану, и тогда Венера говорит, что она при всех развратных намерениях девственна, и это и есть одна из тысячи тайн, на которые она намекает, Адонис должен клюнуть… Куллэ , эротический переводчик, никаких тайн не оставляет и сразу сладко целует собрата по поэтическому полу.


Говоря это, она хватает его потную ладонь.
Образец силы и жизнестойкости
И дрожа от страсти, называет? ее бальзамом,
Покорным слугой земли, готовой угодить богине,
И будучи уже в ярости, страсть придала ей силы,
Храбро выдергивает его из седла.

И вдохновенное…


Возлюбленного за руку берет.
Готова ему кожу облизать,
и терпкий, смертный, юношеский пот
богине - как целительный бальзам.
Неистова в желании своем,
с коня стянула юношу силком.


Вот, где силок появился! Но облизать кожу…Этот Куллэ явно не получил сексуального образования, и если пот смертный, то поэма тут в корчах и должна закончиться, но поэтические корчи ее еще долго продолжаются, в созвездии немыслимо безграмотных перлов безграмотного поэта на страницах «Иностранной литературы» номер 10 . С такими поэтическими выражениями, например:

набрякшего смущением,

- чтобы зоб
успеть забить за несколько минут (У Венеры т.е. – идя по сравнению) ,

дать поцелуй (а не одарить поцелуем) ,

танцы пантомим,

и так далее. …

Упертые читатели могут продолжить этот квест сами.

Говорят, что Куллэ замахнулся на свод сонетов Барда…
alsit25: (alsit)
Есть утверждение - «если перевод точен, то некрасив, если красив - то неточен». Небольшая подборка из трех стихотворений (здесь намеренно не сказано – трех переводов), скорее всего, опровергает это высказывание. Заодно, пожалуй, здесь опровергнуто еще одно утверждение –Р. Фрост не переводим принципиально, потому что в русской поэзии ему нет аналогов, тогда получается, что аналог появился, или у Фроста переводимо всего с десяток стихов или менее. Кроме того, оказалось, что совершенно не важно пишет ли сам переводчик оригинальные стихи или только божественный глагол пробуждает поэта при виде иноязычного текста. Поскольку переводчик приведенного Фроста и сам поэт первостатейный, но избежал соблазна потянуть одеяло на себя или перевести его в привычную для русского слуха романтику будней или разбавив красивостями. Второе приведенное стихотворение, переведенное с испанского еще и опровергает популярную истину - что нельзя переводить с подстрочника, не зная тонкостей языка, даже обладая идеальным музыкальным слухом, наверно подстрочник должен быть грамотным и соответствовать самому тексту не допуская интерпретаций. Ибо тут поэзия на уровне переводов Гелескула с испанского. Когда перевод «слово в слово» т.е.- осмеянное «буквальный» »- практически тождественен понятию - «адекватный» оригиналу.
И, наконец, оказалось, что перевод с русского на другой язык тоже может быть адекватным, как по смыслу так и по форме (включая звучание), и несмотря на гедоническую традицию расслабленного Запада переводить рифмованные стихи верлибром в ожидании варваров и для народных масс.



Р. Фрост. В твердолиственных рощах

Те самые листья, бросавшие тень,
Вновь падают, падают все, без остатка,
Чтоб ровною сделать текстуру земли,
Ей впору прийтись, как из кожи перчатка.

Им надо пред тем, как вернуться назад,
Чтоб сделать деревья тенистыми снова,
Упасть и растущему путь уступить,
Упасть и спуститься вглубь мрака гнилого.

Упасть, чтоб цветы их проткнули насквозь,
Охапками лечь им, танцующим, в ноги.
Хоть это и в мире каком-то другом,
Я знаю, что нашему с ним по дороге.

Перевод А.Куликова
http://poezia.ru/works/123172


Д. Диего Бессонница

Ты спишь, и сон твой наг. А мне не спится.
Но ты не знаешь. Спишь невинным сном
Скользишь с мечтою в воздухе ночном,
А в море парусников вереница.

Пространством ты украдена -- темница
Ключом воздушным заперта. И льдом —
Кристаллом в тысячи пластинок, в нем
Взлететь к тебе моя не сможет птица.

Ты спишь, чистейшая, избрав отказ
На ложе истинном и так близка сейчас,
Но руки мне связала маетой

Бессонница, безумен я от горя
В неволе острова, на скалах. Ты с мечтой,
И вереница парусников в море.



Перевод Е.Калявиной
http://kuperschmidt.livejournal.com/186836.html


D. Samoylov Pestel, the Poet, and Anna

Since early morning, Anna sang, with art
Of sewing and embroidery in making.
As songs descended flowing from the yard,
His heart gave in to tenderness of aching.

That instance Pestel thought: "Young man lacks patience.
Too absent-minded, would not even sit.
And yet, he harbors hope, as too unfit
His youth is for hypocrisy's temptations.
He thought: "As Russia undergoes its
Successful bid for liberties and proper
Authority in place, a space to prosper
Shall come to stately nature of his gifts."

"In that chibouk of yours – if you could find
Some light."
"Well, but of course."
"Oh, most kind."

While Pushkin thought: "He has a potent mind
And mighty will. Though Brutus-like behavior
Of his is misaligned with era's fervor.
And wasn't Bonaparte of Brutus kind?"

Equality and classes. Less than eager
Was Pushkin on the subject. "With the rest
To equalize the paupers? – when at best
Conditions for equality are meager.
Toward the poor it is gentry's obligation –
In dignity to foster education."
"Of course," responded Pestel, "since the throne
Remains the despot's undisputed booty,
The gentry has inalienable duty
To form the base for changes of its own."
"Alas," was Pushkin's answer. Bases of
Such piety gave rise to Pugachev.
"The peasantry revolting…"
Too divine
A contrast, Anna's voice was ceaseless labor.
The yard of the Moldavian, old neighbor,
Brought scents of sheepskin, cattle-shed, and wine.
The day was filled with azure, of the sort
That buckets grace from wells of deepest posture.
And voice… that voice with heights on verge of rupture
Caught Pushkin thinking: "Anna! Dear Lord!"

"Without fight, we peacefully evade,"
Came Pestel's protest, "tyranny, its evil."
"Ahh, tyranny in Russia – senseless drivel,
The tyrants hardly mastered their trade,"
Said Pushkin.
"What a truly frisky mind,"
Thought Pestel to himself, "A wealth of comments,
Yet paucity of reasonable thoughts."
"A genius can end the serfdom's torments!"
"In politics, a genius destructs,"
Responded Pushkin.
Topics overall
Were pleasant in discussion. Of Lycurgus,
Of Solon, of St. Petersburg, of focus
In Russia to expend beyond control.
Of Asia, of the Caucasus, of Dante,
Of insurrection, led by Ipsilanti.

They spoke of love, thus thwarting likely pause.
"Love,"
Pushkin asked, "in your envisioned nation
Has merits just for human propagation,
Thus being driven by a set of lasting laws?"
A smile came to Pestel, void of glee.
"Materialist at heart,
I live meanwhile
With reason in discord. His light-eyed smile
Led Pushkin to conclude: "And that's the key!"

They parted. Pestel sauntered through the breadth
Of muddy streets, conspicuous and livid,
As Alexander's absent-minded spirit
Was contemplating his departing steps.
There walked he, Russian Brutus. Storing grief,
The gaze of Russian genius pursued him.

The azure and the chill, and ever fulsome
Trees' greenery formed morning's leitmotif.
He made a written entry of that phrase –
On heart and reason. Dutiful to ponder,
He told himself: "And thus, another plotter.
What choice we have, but join their ranks."

A shabby wagon crept across the village.
The hound barked. The branches wrought with leafage
Were shaking through the morning's breezy cold.
In April, lust for life was filled with yearning.
And once again, he heard it – Anna's singing.
And gasped through passion:
"Anna! Dear Lord!"

Перевод А.Вейцмана
http://magazines.russ.ru/slovo/2007/55/sa23.html
alsit25: (alsit)




В тех случаях, когда Маршак умудрялся перевести хорошо,  его перевод можно приводить в качестве идеального. Хотя это и редкость, тем не менее, лучшего доказательства, что поэзия переводима, найти трудно.  Один из образцов, помимо Шалтая Болтая  - всем известный Финдлей.

http://www.robertburns.org/works/34.shtml

  Особых трудностей для перевода здесь нет, идет диалог, и Финдлей перебивает оппонентку промеж строк. Скорее всего, это разговор мужчины и женщины, так что стыдливость Маршака, пролетевшего с бисексуальным Шекспиром, здесь не затронута. Однако простор для воображения остается. Дело в том, что само имя (Findlay)  можно перевести двояко – (Find – найди) нашедший, где переспать или нашедший берлогу, укрытие. (lie, lay, lain)  И тогда тут происходит не сексуальное домогательство, а криминальная история, а  Финдлей - это или вор или инсургент, просящий спрятать, ищущий где  бы залечь на дно..…Вариант – положить яйца мы рассматривать не будем….Посему тут остается проявить максимальную деликатность, всегда свойственную Самуилу Яковлевичу, что бы он ни переводил.

Роберт Бернс. Финдлей


- Кто там стучится в поздний час?
"Конечно, я — Финдлей!"
- Ступай домой. Все спят у нас!
"Не все!" — сказал Финдлей.

-Как ты прийти ко мне посмел?
"Посмел!" - сказал Финдлей.
- Небось наделаешь ты дел?
"Могу!" - сказал Финдлей

- Тебе калитку отвори...
"А ну!" — сказал Финдлей.
- Ты спать не дашь мне до зари!
"Не дам!" — сказал Финдлей.

- Попробуй в дом тебя впустить...
"Впусти!" — сказал Финдлей.
- Всю ночь ты можешь прогостить.
"Всю ночь!" — сказал Финдлей.

- С тобою ночь одну побудь...
"Побудь!" — сказал Финдлей.
- Ко мне опять найдешь ты путь.
"Найду!" — сказал Финдлей.

- О том, что буду я с тобой...
"Со мной!" — сказал Финдлей.
- Молчи до крышки гробовой!
"Идет!" — сказал Финдлей.



      Лучше сделать,   право,  невозможно… Лексика речи персонажа дает вылепленный рельефно образ Финдлея . Этакий увалень немногословный и настойчивый. И загадка осталась… Чего собственно он хотел, кто он…?

             Однако, поскольку совершенству нет предела, появляется еще один вариант.


Read more... )
alsit25: (alsit)

Наше внимание привлекла дискуссия здесь:

http://witkowsky.livejournal.com/66797.html

Действительно, многие читающие Целана по – русски восхищены его поэзией и трагической судьбой. Но что они читают в восхищении? Можно ли восхититься переложением инициатора дискуссии, хотя снабженным серьезным подходом к истории написания Фуги и прочими ассоциациями к творчеству Целана. Поглядим хотя бы первую строфу в переводе Е. Витковского, а потом еще несколько ее интерпретаций.

ФУГА СМЕРТИ

Черным обратом рассвета нас поят на ужин

Сразу возникает вопрос, почему слово Milch (молоко)  заменено на обрат (т.е. Молоко снятое, молочную водицу), что это за жидковатый рассвет такой? Представим себе, что Бродский пишет не «Будет отныне красным млеко этих коров», а «Будет отныне красным обрат этих коров»…  дальше можно не читать…может здесь игра слов, неуместный каламбур  « черным о ! братом рассвета»?

поят и днем и с утра и мы пьем его ночью
пьем его ночью и пьем


Это верно – время идет вспять, но  у самого Целана – вечер, полдень, утро, ночь  и так по кругу… abends, mittags, morgensnachts

в воздухе роем могилу, в котором не тесно

не тесно -  означает, что трупы лежат свободно, не толкаясь,   а у Целана liegt man nicht eng - никого слишком близко, человек одинок и в смерти, и не в воздухе,  а в пространстве, включая небеса, и, может, включая и вентиляторы (Lüften- вентиляция, восходящий поток  итп ) в газовых камерах.  Да и могила вроде женского рода? Поэт,  не владеющий грамотной инверсией это нонсенс. Правильно - роем могилу в воздухе, в котором не тесно или в воздухе роем могилу, в которой не тесно.

в доме живет человек заклинатель гадюк

Нет, не заклинатель! Евреев штоли?  Он играет с гадюками гадкую музыку или просто играет. Это явно оригинальное прочтение метафоры.

если смеркается пишет он письма в Берлин

А что мешало написать « В Германию»?  

о золото прядей волос твоих о Маргарита

сам Целан смог сказать это короче – твои золотые волосы, Маргарита, но слишком не поэтично… без ООО..

только напишет как звезды на небе блеснут

Это несколько невнятное выражение  или дурная инверсия - как звезды на небе блеснут только напишет… наверно, надо заблещут.

Скорее всего,  в оригинале происходит другое  -- он пишет, потом  стоит перед домом  и это заставляет мерцать звезды.

выйдет из дома и свистом собак позовет
чтобы евреи усердней копали могилу


Как то получилось,  что собаки и есть евреи или наоборот.

А на самом деле там происходит интересная история,   он свистом подзывает своих собак, и свистом - же своих евреев, чтобы копали себе могилу

каждый еврей музыкант и понятно танцор.

Видимо, эта антисемитская чуть хамоватая финальная строка от лица лир.  героя сделана,  понятно, по Окуджаве « Все они красавцы, все они таланты, все они поэты».

А Целан пишет знакомый всем образ – он приказывает нам играть,  пока (или пусть) евреи танцуют пляску смерти.


Итак, это вольное и чуть безграмотное переложение  уже первой строфы никак не может считаться творчеством Целана. Благо есть другие варианты перевода.

Например

В. Куприянов

Черная млечность рассвета мы пьем ее на закате
мы пьем ее в полдень и утром и пьем ее по ночам
мы пьем и пьем
мы в небе могилу роем там тесно не будет лежать


Ему молоко тоже не нравится и он меняет ее на млечность т.е.  на удойность…но сообразил,  что лежать придется в небе, хотя передал это своими словами, чтоб было понятно,  что не шахту рыть.

В доме живет человек он играет со змеями пишет
И пишет со змеями змеиные видимо стишки
он в сумерках пишет в Германию золото волос
твоих Маргарита
он пишет и после выходит из дома и звезды сияют
он свистом зовет своих псов
он свистом сзывает евреев чтобы рыли могилу в земле
он велит нам теперь сыграйте для танца


По этому тексту видно, где ошибся Витковский,  но выражение «сыграть для танца»  уже унижает русский язык.  Про то, что фашист пишет стишки у Целана нет, есть, что играет со змеями, может и фугу смерти,

Благо есть О. Седакова, которая хоть прочла оригинал,  берясь переводить:

Черное молоко рассвета мы пьем его вечерами
мы пьем его в полдень и утром мы пьем его ночью пьем и пьем
мы роем могилу в воздушном пространстве там тесно не будет

В том доме живет господин он играет со змеями пишет
он пишет когда стемнеет в Германию о золотые косы твои Маргарита
он пишет так и встает перед домом и блещут созвездья он свищет своим волкодавам
он высвистывает своих иудеев пусть роют могилу в земле
он нам говорит а теперь играйте пускай потанцуют.


В обоих вариантах «заклинателей змей»  нет. Наверно, у Витковского они пришли из какого – то другого стихотворения …

Хотя у Седаковой насколько смущают выражение излишней точностью - « в воздушном пространстве», или  вывертом - ««когда стемнеет в Германию»,  или ненужные волкодавы  ненужной ассоциацией к Мандельштаму.

Вот тебе и Целан…
alsit25: (alsit)
Пару дней тому был опубликован новый вариант цикла сонетов Одена из под пера Я.Пробштейна http://nourjahad.livejournal.com/97642.html  
Видимо отредактированный автором  после первой публикации в 2014 году.

Цикл называется Quest , что на русский язык одним словом перевести трудно, но в контексте жизни духовной,  это переводится, как ПоискИ, а если воспользоваться религиозной  терминологией, как ПУТЬ, что характерно и для религий восточных.  Впрочем, в книжках Акунина это слово трактуется действительно,  как поиск или жмурки, прятки. Но там много жмуриков по сюжетам.

И вот что получилось у этого поэта на Пути к творчеству Одена.  Хотя первая попытка пойти по это дороге осуществилась в трудах покойного В.Л. Топорова , и никуда не привела, ибо более безграмотной и глупой поэзии и представить себе невозможно. Посмотрим, как далеко за ним ушел этот переводчик…
Цикл «Поиск»

Дверь


Блаженны нищие духом, ибо их есть Царство Небесное
Неудобно богатые внидут в Царство Небесное» ( Мф.19, 23).


The Door

Out of it steps our future, through this door
Enigmas, executioners and rules,
Her Majesty in a bad temper or
A red-nosed Fool who makes a fool of fools.

Наш же поэт пишет:


Выходит будущее бедняков,
Загадки, палачи, законы тут:
Не в духе королева, нрав суров,
А может, дураков дурачит Шут.



     Конечно, заголовок «Двери» здесь часть стихотворения, раз оно начинается с IT, хотя  потом поэт уточняет что – из этих дверей. Но по- русски и влезая в размер, надо все –таки ухитриться сказать это грамотно, потому что так могло начинаться стихотворение поклонника Одена –« Входит некто православный, говорит: "Теперь я – главный…»  но у него- то речь не косноязычная. Тут же дверь отдельно, стихи отдельно. Но самое смешное, что каким то образом королева превращается в шута ( королева не в духе, но может она Шут). Понятно,  что трудно держать пятистопник сонета, но тогда зачем повторять два раза одну мысль «не  в духе»  и  «нрав суров»? Рифма «тут» тоже не украшает великого поэта, и плохая замена «or»  и аналога других рифм на союзах или предлогах, тем более что это «тут» на рифме часто встречается в цикле и бедном словаре переводчика. В целом же вся строфа совершенно бессвязна. Напр. можно прочитать вслух «законы тут не королева». И где это «тут»? И откуда выходит будущее,  идя куда?  Но самое ужасное это слово «бедняков». Конечно , можно уточнить для  малокультурных читателей , что «будущее нищих» , раз переводчик узнал цитаты, хотя можно так и сказать,  как у автора - «наше будущее» . Но  нищие или богатые христианства, это не бедняки марксизма!!  Тем более, что это еще дверь в Сад!!  Или другими словами,  в Рай Потерянный и Обретённый. Первый и последний сонет цикла зацикливают его. На самом деле в сонете написано следующее:


Из нее выходит (или в них входит) наше будущее, через эту дверь
Загадки, палачи, и законы,

Ее Величество  в плохом настроении или
Красноносый шут, дурак, дурачащий дураков.


И тут много чего еще есть помимо отсылок к Кэрроллу или Шекспиру ( в Ричарде III Kоролева сердца, Червовая Дама, и к Лиру, образ шута), и гносеология сама по себе в контексте Времени ( а Дверь тут символ Времени)  и  проницаемости его сознанием. И даже некие политические или этические коннотации,  раз возникла Монархия и Законы, и лежащая за всем творчеством этого поэта Пелагианская ересь, которая прямо будет цитироваться в третьем сонете.  Или мысль,  что даже в Утопии «будущем бедных» Дверь не откроется.


Great persons eye it in the twilight for
A past it might so carelessly let in,
A widow with a missionary grin,
The foaming inundation at a roar.


Герои (великие личности) едят ее (дверь) глазами в сумерках
Ибо Прошлое можно беззаботно впустить к нам,
А именно - вдову с миссионерской ухмылкой,
Ревущий пенящийся потоп.


Тут начинается сквозная тема «Героя», и появляется еще одна ветхозаветная коннотация -наказание Времени потопом,  где Господь представлен образом вдовы христианства, но миссионерки.



И что мы имеем с гуся?


Великие видят плохо, дверь превратилась в дверки, хотя в« Алисе» менялась она сама, а не дверки, только что бывшие дверьми и опять ставшие дверьми чуть ниже. Ухмылка превращается в милую улыбку и перестаёт быть образом в сонете Одена, где «И» нет и в помине.



Великие сквозь сумрачный покров
Глядят, пройдет ли прошлое сквозь дверки:
Вдова с улыбкою миссионерки
И водопада вспененного рёв.




We pile our all against it when afraid,
And beat upon its panels when we die:
By happening to be open once, it made



Enormous Alice see a wonderland
That waited for her in the sunshine and,
Simply by being tiny, made her cry.



Мы все сгребаем к ней, когда боимся,
И бьемся  в створки, когда умираем
Но однажды она открылась, что заставило


Огромную Алису увидеть Страну Чудес
Ждущую ее в солнечном сиянии, и
Будучи крохотной, она вызвала у нее слезы,


Переводческая же концепция или интерпретация такова:


Все громоздим мы в страхе перед дверью,
О створки слепо бьемся в смертный час,
Но если б вдруг она открылась раз,




Не если б, а уже случилось, что тоже религиозная коннотация Спасения или Обретенного Рая



Огромная Алиса в недоверье
В страну чудес под солнцем бы вошла
И разрыдалась бы, что так мала.


И не потому что мала сама, а потому что страна маленькая, впрочем из фразы перевода неясно, кто там мал в недоверье.

       Сонетов в цикле много, и говорить о них можно часами, посему разбирать эту поэтическую невнятицу дело пустое.

      Но, скажем, во втором сонете, можно отметить – «фирмы для измерений» , лишние слова-  «причудливых, непонятых»  или такие перлы - «несваренье сердца», «бусы для глаз» или что «отравителю нельзя лекарств» ( в оригинале – доверить лекарств)  и что занудам нельзя давать ружье.. ( в оригинале – меланхолику)
      Или в другом сонете - «А горизонт его, вздыхая, ищет повод» т.е горизонт уподоблен всаднику, или такой инверсионный  пассаж «И Дар его одним из главарей/
Мальчишеских фантазий сделал бурных» или «Нагой Ничто с сумой на ветку взлез».

      Список подобных ляпов будет чуть короче всех строчек этого удивительного сочинения. Ибо несколько строчек «там» переведено адекватно. Все же автор многих книг и публикаций в «толстых » журналах…Великий поэт Оден опустился на уровень безграмотного доктора филологических наук двух стран. Что уж говорить о Дилане Томасе из предыдущей нашей рецензии…
alsit25: (alsit)

http://magazines.russ.ru/prosodia/2016/5/bolshoj-i-trudnyj-dilan-tomas.html

«Издан большой Дилан Томас. Эту книгу ждали сорок лет» 

   И чего же мы дождались, ходя по пустыне без Дилана Томаса?
 
   Однако, нас в этой рецензии заинтересовали не столько поэзия Д. Томаса (поэта стоящего «вровень с Элиотом и Оденом», хотя он действительно сильный поэт) сколько вообще принципы оценки переводной поэзии или поэзии вообще. Ибо автор рецензии вполне здраво находит «бревна в глазах» одних переводчиков,  но отмечает и отдельные цветущие веточки на лесоповале поэзии Томаса. Или  рассуждает так:

«Вот в серии «Литературные памятники» вышла Э. Дикинсон (М., Наука, 2007), где основной корпус образуют переводы А. Гаврилова, а другие переводчики представлены в дополнениях. Нам может не нравиться интерпретация А. Гаврилова, но она цельная! А прежде была цельная концепция В. Марковой».

   Концепция более чем удивительная. Плохие стихи, но все – таки цельные. Да и какая может быть концепция у переводчика конкретного поэта? Только одна – перевести то, что поэт написал и не выступать со своими «интерпретациями». С известными переводческими компромиссами, при которых само по себе стихотворение на другом языке все же представляет собой художественную ценность хотя бы в силу если не оригинала, то не сильно слабее. Если не Пушкина, то хоть, к примеру, в силу Тарковского, но уж точно не одиозного Асадова или еще хуже. А если переводчик и сам поэт, то чтоб стихи были не хуже собственных. Как у Пастернака, когда он писал стихи или драмы Шекспира по мотивам оригиналов, упоенно пренебрегая тем, что сказал его соперник в поэзии. Или как Маршак, чьи собственные стихи и переводные вполне на одном уровне, если не считать детской поэзии, там он никогда не соврал, исключая Мистера Твистера.

       «К счастью, формат билингвы позволяет прочесть стихи в оригинале.», пишет рецензент, и следовательно он прочел стихи в оригинале, сравнивая с переводами,. Прочтем и мы, сравнивая с рассуждениями рецензии.
    
       Начнем с мысли рецензента: «Что ещё важно в стихах Д. Томаса – детали, которые всегда неслучайны и зачастую требуют почти расшифровки». Мысль более чем спорная, ибо никакой поэт стихов своих не шифрует, а естественно находится в некоем культурном поле, понятном соотечественникам по языку, и которое должен перейти и переводчик, особенно если это поле общее для двух культур. А если не общее, то надо просто поинтересоваться деталями чужой культуры, В любом случае для русской и английской поэзии  христианская культура общая всегда, несмотря на разные конфессии. И там и тут поэты читали Ветхий и Новый завет, по крайней мере. Или хоть слышали основные идеи там изложенные,
     
         Чуть ниже следует такая фраза:

« Наконец-то мы можем прочесть переводы, видимо, самого вдумчивого читателя Д. Томаса – Я. Пробштейна, и большой корпус превосходных переводов В. Бетаки, о которых мы только слышали, что они существуют».
  
     Будучи знакомы с переводами покойного В. Бетаки из других поэтов, трогать его не будем.  «О мёртвых либо хорошо, либо ничего, кроме правды». Что касается первого упомянутого, то рецензент приводит такой аргумент:

«Стихотворение Holy spring.

                                           …a bed of love
When that immortal hospital made one more move…. 

Во-первых, название. Конечно, это «Весна священная», а никак не «Священная весна». Далее варианты перевода приведённых строк:

«Встал
Я с постели любви
Той бессмертной больницы…» (пер. М. Калинина);

«О, Восстав с ложа любви,
когда лазарет бессмертный…» (пер. М.Кореневой);

«О, прочь с этой койки любви,
раз утешать пытается снова бессмертная эта больница…»  (пер. Я. Пробштейна).

Всё-таки, если больница, то, конечно, точнее всего койка. Постель, а тем более ложе, для больницы не самые точные слова».
  
      И это совершенно справедливо, строчка верная, т.е. поэтичная,  если «поэзия самые точные слова, расставленные в единственно верном порядке».   Но что с остальным?  Ибо у гения могут быть дурные строчки, а у графомана гениальные.  Этим они и отличаются.  Поглядим на все стихотворение. В  оригинале,  и в переводе.  Вот оригинал:

O
Out of a bed of love
When that immortal hospital made one more moove to soothe
The curless counted body,
And ruin and his causes
Over the barbed and shooting sea assumed an army
And swept into our wounds and houses,
I climb to greet the war in which I have no heart but only
That one dark I owe my light,
Call for confessor and wiser mirror but there is none
To glow after the god stoning night
And I am struck as lonely as a holy marker by the sun

No
Praise that the spring time is all
Gabriel and radiant shrubbery as the morning grows joyful
Out of the woebegone pyre
And the multitude's sultry tear turns cool on the weeping wall,
My arising prodgidal
Sun the father his quiver full of the infants of pure fire,
But blessed be hail and upheaval
That uncalm still it is sure alone to stand and sing
Alone in the husk of man's home
And the mother and toppling house of the holy spring,
If only for a last time.


А это перевод: http://arcada-nourjahad.blogspot.com/2009/10/blog-post_28.html
О
Прочь с этой койки любви,
Раз утешать пытается снова бессмертная эта больница

        Неизлечимую персть человечью,
                   Когда разрушение мчится
Над проволокой колючей морем пальбы с войском своим,

        Захлестнув наши дома и увечья,
Я, приветствуя эту войну, которой противится сердце, восстал,

        Приемля лишь тьму, из которой мне явлен свет,
Зову исповедника в поиске мудрых зеркал,

        Которых в этой господней каменной ночи нет,
И под солнцем палящим я одинок, как Творец


Нет
Не превозноси весну как творенья венец,
Ни Гавриила, ни пылающий куст, пока возродившись, рассвет
          Восстает из погребального пепла костра
И сонма слеза горячая на стене плача остыла,
                      Мое блудное светило
С колчаном, полным детей огня, восстает отец,
          Но да будут благословенны бунт и град,
Лишь тревога и может одиноко восстать
В убогом жилище людском
И воспеть хотя бы в последний раз и мать,
И священной весны пошатнувшийся дом.


        Здесь, помимо нарушенной схемы рифмовки ( нпр. - all /wall/ prodgidal/ upheaval) есть много т. н. переводческих ляпов, происходящих от дурного знания английского языка переводчиком, не говоря уже о т.н. отсебятине, с которой справился бы любой редактор этого опуса, правя его. Однако дело не в этом. И не в том, что в третьей строчке после двух адекватных строчек поэт употребил слово «персть» (архаическое плоть, тело), потому что у самого Томаса рядом действительно стоит странное слово moove , но это не архаика, а некая игра. Возможно, отсылающая к «Макбету», но настаивать на том не будем. И заметим, что, к сожалению, это стихотворение непереводимо, и по простой причине,  в английском языке слова «sun» и «son» звучат почти неотличимо, что и есть главная метафора произведения, достаточно заметить « блудное солнце» рядом с «отцом».   И никаким образом эту игру по- русски передать нельзя. Переводчик то перевел - «блудное светило», но получилась бессвязная галиматья:

Мое блудное светило
С колчаном, полным детей огня, восстает отец,

А в оригинале написано:

My arising prodgidal
Sun the father his quiver full of the infants of pure fire,



Мой восставший ( воскресший т.е.)  блудный сын
( он же солнце) отец его колчан полон младенцами огня чистого,

   Так легко «расшифровывается» текст оригинала, оставляя переводный аналог рецензентам будущего для расшифровки. Причем  эта ассоциация (сын – солнце) сразу же отмечается англоязычным рецензентом, как и другие, не узнанные переводчиком.

( из книги Р.М. Килдера « Страна Духа»)

«Каламбур son/sun отсылает к Блудному сыну ( Лука 1:11-32) и определяет солнце как расточителя дара и вернувшегося странника. Сын – Отец ( двуединство, единение в Троице, ас) можно интерпретировать, как некоего языческого бога…». А ведь чуть ниже еще отсылка к Псалму 127 4-5 , не говоря уже фаллических коннотациях, на что указывает Килдер в этой книге. Да все стихотворение напичкано цитатами из Библии! Ничего этого по переводу не поймешь.

     Вообще говоря, полный свод творчества поэта  - «И вот итог – полное собрание стихотворений», если здесь подразумевается полное собрание сочинений поэта, а не все переведённое русскими переводчиками  -  дело пустое, ибо у каждого поэта  переводимо без существенных искажений не так уж много. Что достаточно для того, чтобы дать представление о его месте в искусстве. Например,  у Дикинсон переводимо не более 10 процентов стихотворений. И посему «концепция» Гаврилова или Марковой  перевести все -  совершенно несостоятельна. Да и там,  и при большом количестве переводов трудно найти строчки соразмерные с гением Дикинсон.

            Аналогично рецензент рассуждает и по другому поводу и другой «кровати»:

.«… Стихотворение Where once the waters of your face. Последние строки его таковы

There shall be corals in your bed,
There shall be serpents in your tides,
Till all our sea-faiths die.

Вот перевод С. Золотцева:
На ложе у тебя цвести кораллы станут,
А змеи – в гривах волн…пока не канут
Моря надежды нашей, став золой.

Ну, во-первых, у Д. Томаса образ вполне ясный, надо только внимательно прочесть текст. Что же получается у переводчика? А ерунда получается, какая-то безумная картинка: кораллы на каком-то ложе вместе со змеями, какие-то моря надежды! А слово bed – это ведь просто дно моря, на котором цветут кораллы; sea-faith – морская вера. К тому же переводчик вместо энергичного ритма автора сделал вялую элегию, что стилистически неверно. Да и привнёс ненужные, разжижающие текст детали. И, наконец, моря, которые станут золой – это как?
А вот перевод А. Штыпеля:
Read more... )
alsit25: (alsit)
 

      Иностранная Литература в номере 7 за 2016 год опять порадовала нас переводами из английской поэзии.    http://magazines.russ.ru/inostran/2016/7/pyat-vekov-britanskogo-poeticheskogo-portreta.html                                               ;
       Причем там сказано: «Спектр этого раздела широк: от карикатурного, но сочувственного портрета земледельца в исполнении Джорджа Гаскойна через немного обидный обобщенный портрет бывших возлюбленных, принадлежащий перу известного поэта и романиста викторианской эпохи Томаса Гарди…». 
       
        Не будем придираться к фразе из преамбулы -  « обобщенный портрет бывших возлюбленных»,  хотя не ясно, идет ли речь о двоих или обо всех любящих, или это портрет в стиле Пикассо, но характеристика великого поэта Т.Гарди, сведенная до «известного»  уже несколько настораживает.  Ибо существует явное влияние его на других великих английских поэтов, таких, как Хаусмен, Оден, и даже на известного поэта И. Бродского, писавшего русскую поэзию на английский манер и оставившего поучительнейшее эссе, поклонившись и этой тени. Гарди в подборке представлен стихотворением из цикла « На Ярмарке в Кестербридже». И сказано там следующее:

http://www.lieder.net/lieder/get_text.html?TextId=7240

Былая красота.

Дамы на рынке, пожилые, с узкими губами ,
И увядшей кожей,
Они ли те, кого мы любил в года былые
И за кем здесь же мы ухаживали.

Они ли те девушки муслино-розовые, кому мы
 Давали обеты и на кого молились
В укромных уголках летних Воскресений у Фрума
  Или на берегу Бадмута?

Помнят ли они те веселые мелодии, под которые
   Мы танцевали, обнявшись на траве
Ах. Танцевали, пока лунный свет не освещал измятую почву
   Атласным сиянием?

Они должны забыть, забыть! Они не могут помнить,
   Кем они были,
Или память преобразит их и представит
  Всегда прекрасными.

         Учитывая лексику и интонацию текста, где автор несколько стилизует просторечие простых людей, а лир. герой не высокообразованный крупнейший поэт, но парень из простонародья, проводивший время на ярмарках, можно однозначно заключить, что сам поэт относится к девушкам и женщинам низкого сословия с любовью, состраданием и уважением и даже, возможно, обожествляя их. Или другими словами, стихотворение это, как и остальные в цикле, образец высокого Гуманизма. А эти самые «дамы», возможно вообще отсылают к «Даме Прекрасной», широко распространённому образу в английской литературе со времен вагантов, что было известно  А. Блоку, поэту русскому.             
     И вот что предлагает нам неизвестная переводчица М.Фаликман, представляя «известного поэта».

Бывшие прелестницы

Уже название настраивает на легкомысленный лад, или как говорил Пушкин - «Нет, нет, другому свой завялый неси, прелестница, венок».

Вы, дамочки с поджатыми губами,
Увядшей кожей, -
Неужто впрямь мы бегали за вами,
Любя до дрожи.

Дамочка, слово пренебрежительное и восходит к временам НЭПа. А поджатые губы намекают на ханжество торговок или гражданочек… И  это обращение - «Вы»! Как плевок.. Вроде Гарди обращается к дамочкам по- маяковски - Вам, проживающим за оргией оргию…

В шелках созданья нежные, к кому мы
Припасть спешили
То в Бадмуте, то в тихих бухтах Фрума
У водной шири.

Рифма спешили / шири вполне модернистская, а мы помним, что Гарди « одной ногой стоял в модернизме», но кто эти созданья? Дамы из высшего света, ходящие на рынок или те, кто стоят за прилавками? И носят ли они шелка сейчас на рынке, в этом стихотворении? Поскольку в настоящей литературе  одежда символизирует статус персонажа. «В багрец и золото одетые леса» нпр.  Действительно, муслин разновидность шелка, но то, что в конце 18 века было роскошью,  в конце 19, вероятно, стало ширпотребом: «Шелковый муслин применяется для пошива нарядной одежды – платьев, блузок, рубашек, юбок. Он гладкий, блестящий, приятный на ощупь. Единственным недостатком изделий из него является то, что со временем ткань расходится на местах швов». Что – то тут  расползается по швам…и в каком смысле «припасть к созданиям»? К ногам созданий? Или…?

А как в лугах, обнявшись, мы плясали -
всё было мало,
покуда не задремлет в лунной шали
земля устало.

Мало/устало рифма уже менее изобретательная, но лунная шаль на плечиках земли это очень красиво, значительно поэтичней, чем у Гарди.

Нет, вспомнить ни себя, ни тех свиданий
они не в силах,
иначе бы огонь воспоминаний
преобразил их.

       И, конечно, огонь, сжирающий бедных старушек по образу птицы Феникс… или неумение передать чувство словами.
       Право, возникает впечатление, что здесь воспоминания пожилого джентльмена о былой юности, проведенной в борделях Бадмута или средь развратных простушек его предместий.
       Если бы Т. Гарди писал подобные стишки, то он удостоился не звания «известный», а попал в знаменитую антологию The Stuffed Owl: An Anthology of Bad Verse  ( «Чучело совы», антология дурных стихотворений).

            Теннисон в подборке представлен переводом известного переводчика А. Круглова того же качества, и хотя он ценится повыше Гарди - «Альфред Теннисон, любимый поэт королевы Виктории, которая присвоила ему звание поэта-лауреата и титул барона» -

трудно поверить, что у королевы был вкус «куратора проекта - культуролога, переводчика, куратора международных проектов в области культуры А. Г. Генина», если она наградила поэта за это его стихотворение.

            Ибо в стихотворении дается описание некоей неукротимо строптивой Кэт, но с любовью к ней и хорошо разработанными психологическими характеристиками девушки, причем на уровне лексическом. Начинается стихотворение так:


Она мне знакома своим гневным настроением,
Ее черноблестящие глаза, ее черноблестящие волосы
Ее неожиданный смех, неукротимый и пронзительный,
Как смех дятла
С груди холма
-это Кэт, она говорит, что хочет
Ибо у Кэт неудержимый язык
Чистый, как бренчание арфы
Ее сердце как мерцающая звезда,
Дух ее всегда натянут
Как новая тетива, блестящая и острая
Как края ятагана.

В русском же варианте получаются такие злые стишки:

Не позабыть мне злых гримас,
Волос, как смоль, и черных глаз
Той, чей смешок колюч и дик,
Как дятла дробь в тиши, - и вас
Не пощадит ее язык -
Кэт скажет правду напрямик.
Тот язычок неукротим,
А голосок звенит струной;
Как пламя, бьется в сердце жар.
Нрав пышет кипятком крутым,
И ум искрится озорной,
Острее сабли янычар.

           Из чего следует, что переводчик не совсем хорошо знает английский язык, и, как Фаликман, заставляет девушку гореть жаром. Дело в том что, слово wild в данном контексте не переводится первым значением – дикий и уж точно стук дятла диким не может быть даже у Теннисона. Но хуже то, что ниже по стишку эта кипящая Кэт заговорила языком девиц из стихотворения Фаликман про стихотворение Гарди, но, вероятно, еще и с отсылкой к Бернсу «кто честной бедности своей…»

«Кэт говорит, что нет мужчин
Кэт презирает звон монет»

в то время, как сама Кэт заявляет, да еще и прибегая к архаике -

Kate saith "the world is void of might".
Kate saith "the men are gilded flies".

- в мире не осталось силы (или могущества)
- люди это позолоченные мухи..

Ср. например - Great is our Lord and mighty in power, что начинает оправдывать гнев этой самой Кэт и поэта Теннисона, опороченного переводчиком.

      Оставим здесь Теннисона, поскольку дальше еще хуже и обратимся к уж точно хорошо известному поэту Д.Г. Россетти. Может ему больше повезло. Хотя вряд ли, немыслимо изыскано - кружевная метафорика Россетти практически не поддается переводу, в лучшем случае можно передать смысл с огромными потерями даже в подобной этой «гражданской» лирике.

Царь Александр II (13 марта 1881 г.)

На него работали 40 миллионов рабов, одаренных
Каждый 6 футами почвы налога смерти, и они получили
Обильный, рожденный свободным край, где
Можно собирать урожай их страны. Это сегодня
Громогласное Требование Небес, кровь Отца – злые склонились
Со слезами и вострепетали гневом – кто же пока они горюют,
каждую повинную голову  подвергнет мучениям, его эдиктом запрещенных.

Он оставался кнутом красно- прожорливых ядовитых зубов, и первых предателей России, его убийцы идут
К могиле бледные. Пока он - уложенный предательски низко
С членами кроваво разорванными, с гниющими мозгами, которые только что
По- царски завещали свободу – вопреки деяниям, преданных анафеме,
Несет Богу свидетелей скорби его народа.


http://www.poemhunter.com/best-poems/dante-gabriel-rossetti/czar-alexander-the-second/

И жалкое подобие этого стихотворения

Он сорока мильонам крепостных,
Имевшим прежде лишь клочок земли
Размером с гроб, дал пашен, чтоб могли
Они кормиться; ныне вопли их
Несутся ввысь: “Прибежище благих!
Пока слезами мы не изошли,
Виновникам те казни ниспошли,
Что царь отверг во имя малых сих”.

Он удержал свирепствовавший кнут;
Впервые рядом с жертвою своей,
В крови лежащей, мертвым пал злодей.
Растерзан тот, кто всем дал равный суд,
И Бога, вопреки делам иуд,
Он ныне просит за своих людей.

Перевод Валентины Сергеевой

        Как говорится, комментарии излишни. Возникает другой вопрос. Зачем понадобился еще один вариант перевода, если уже существует столь же высокохудожественный, пера переводчика вполне профессионального - http://www.stihi.ru/2006/06/18-180 ?

В соседней статье того же номера предлагается подборка из Хаусмена:

http://magazines.russ.ru/inostran/2016/7/stihi-iz-knigi-shropshirskij-paren.html


А  в ней такой стишок –


XXII

Раздался незнакомый звук,
           Проходит взвод, гремя.
Один красномундирный вдруг
           Не сводит глаз с меня.

Мил человек, тебе со мной
           Навряд ли встретиться дано,
И то, что мы зовем судьбой,
           Давно предрешено.

Ни общих дум, ни общих дат,
           Но в счастье иль в беде
Всего хорошего, солдат,
           Желаю я тебе.

        Не будем осуждать переводчика за рифму гремя /меня. Или за день рождения обоих персонажей в один день, если не свадьбы, как общей даты, не говоря уже об единомыслии. Но за слово «красномундирный» осудим непременно. Ибо в русском языке есть аналоги и «красному мундиру», и красномундирному.  В первом случае это «белопогонник», а во втором случае -  красномордый.  Оставим без обсуждений конструкцию « вдруг не сводит», хотя это противоречит  даже элементарной грамотности (мгновенное действие рядом с протяженным во времени,  ср. напр. классику « вдруг внезапно скрипнула дверь…).   Но вот «поэтичность» второй строфы  и ее переложение для «Чайников» …

My man, from sky to sky’s so far,
 We never crossed before;
Such leagues apart the world’s ends are,
 We ’re like to meet no more;

Здесь написано - Приятель, небо от неба очень далеко,
                                   Поэтому мы не «пересекались» раньше,
                               На много лиг врозь лежат края земли,
                                    Поэтому вряд ли мы опять встретимся.

Великолепная метафора замечательного поэта безжалостно удалена  в интерпретации его толкователя.

          Качество продукции остальных стихотворений этих двух подборок не сильно лучше упомянутых. Иностранной поэзии опять не повезло с Иностранной Литературой.








alsit25: (alsit)

           Статья Шайтанова начинается с довольно известных фактов и проблем - верно ли делить свод сонетов на две части ( «Другу» и «Смуглой Леди) , кто скрывается за посвящением W. Н и тому подобное, что полагается писать в таких случаях.

«Однако сейчас, не повторяя аргументов в пользу Саутгемптона, относящихся к началу 1590-х обратимся к более позд­нему времени: Шекспир мог вернуться к сонетному жанру че­рез десяток лет после того, как начал в нем работать

Повод для этого также подсказывает биография Саутгемптона, ибо без соотнесения с некоторыми ее фактами ряд шекспиров­ских сонетов оказываются совершенно непонятными. Имен­но это демонстрирует традиция их русского перевода».

                 А вот это уже интересно, поскольку, вероятно , справедливо, сонеты 2 -й сотни сильно отличаются от сонетов первой. Там появляется довольно серьезная метафизика, а не только основная любовная тема.

            И тут возникает суждение любопытное:


Если не единственным привязанным к реальным событиям, то крайне редким у Шекспира считается сонет 107, где в строке о "смертной луне": "The mortal moon hath her eclipse endured", — небезосновательно видят аллюзию на смерть ко­ролевы Елизаветы в марте 1603 года.

        
            
Или другими словами, Шайтанов предлагает не связывать интерпретацию сонетов с реальными событиями, включая биографию самого автора. Но достаточно ли оснований и кто эти, кто видит аллюзию?

            Ибо тут же он утверждает обратное:

Тогда первые 8 строк представляют собой пейзаж исторических обстоятельств. Только эта трактовка, как мне кажется, и позволяет про­рваться сквозь хитросплетение метафорических намеков. Иначе же выходит что-то глубокомысленное, но мало внят­ное, как в большинстве русских переводов. Обратимся к классике — к С. Маршаку.

          
           
Прежде чем обратиться к Маршаку и другим аналогичным интерпретаторам, надо прочесть самого Шекспира, тоже ведь классик.

Sonnet CVII

Not mine own fears, nor the prophetic soul
Of the wide world dreaming on things to come,
Can yet the lease of my true love control,
Supposed as forfeit to a confined doom.
The mortal moon hath her eclipse endured,
And the sad augurs mock their own presage;
Incertainties now crown themselves assured,
And peace proclaims olives of endless age.
Now with the drops of this most balmy time,
My love looks fresh, and Death to me subscribes,
Since, spite of him, I'll live in this poor rhyme,
While he insults o'er dull and speechless tribes:
   And thou in this shalt find thy monument,
   When tyrants' crests and tombs of brass are spent.

   
           
Действительно, комментаторы полагают содержание смутным и ищут исторические прототипы (Елизавету) или события (лунное затмение за год до написания сонета) -
http://www.shakespeares-sonnets.com/sonnet/107.

Это сборник подстрочников сонетов Шаракшанэ , и он говорит то же самое, что приводит в цитируемой статье Шайтанов , но приводит вдумчивый подстрочник.



Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
всего мира, воображая грядущее,
все же не могут определить срок моей истинной любви,
полагая ее ограниченной роковым пределом*.
Смертная луна пережила [испытала] свое затмение**,
и мрачные авгуры смеются над собственным пророчеством;
то, что было неопределенным, теперь торжествует [венчается короной], став   надеждым,
и мир провозглашает оливы на вечное время***.
Теперь, с каплями этого целительнейшего времени,
моя любовь выглядит свежей, и Смерть мне подчиняется,
так как вопреки ей я буду жить в этих бедных стихах,
пока она злобно торжествует над тупыми и безъязыкими племенами.
И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
когда гербы и гробницы тиранов истлеют.



* По единодушному мнению исследователей, сонет 107 содержит ряд намеков на важные внешние обстоятельства, возможно, исторического характера. Однако в том, что это за обстоятельства, исследователи расходятся, предлагая широкий выбор возможных толкований. Так, строки 3-4, возможно, содержат намек на освобождение из тюрьмы адресата сонетов, которым считается либо лорд Саутгемптона, либо лорд Пембрук (оба были в разное время подвергнуты тюремному заключению по политическим причинам). Отсюда следуют разные выводы относительно датировки сонета, поскольку Пембрук был освобожден в марте или апреле 1601 г., а Саутгемптон -- в апреле 1603 г.
** Под "смертной луной" обычно понимают королеву Елизавету, но на роль "затмения" выдвигают различные события. Дело осложняется тем, что глагол "endure", помимо основных в современном языке значений "пережить", "перенести", "выстоять", в 16 в. мог употребляться в значении "испытать", "претерпеть (без сопротивления)". С учетом этого, комментаторы истолковывают это место либо как указание на какую-то победу
alsit25: (alsit)

Елизаветы (разгром испанской Армады, подавление заговора, выздоровление от болезни), либо на ее смерть в 1603 г.
*** В зависимости от истолкования (см. предыдущую сноску), в строках 7-8 речь может идти либо о победоносном избавлении Елизаветы от какой-то угрозы, либо о последовавшем за ее смертью восшествии на престол короля Якова I, которое, вопреки опасениям, произошло мирно, без гражданской смуты. В чем бы ни заключалось это событие, автор сонета говорит о нем в самом радостном и возвышенном духе, очевидно, считая его важным не только для монархии и Англии, но связывая с ним и свои личные надежды.

        В самом же сонете говорится конкретно и без истолкований следующее, прибегая к подстрочнику того же Шаракшанэ выше, но выправив его.

Ни мои собственные страхи, ни пророческая душа
всего мира, воображая грядущее,
все же не могут сдать в наем владения моей возлюбленной( ого),

В предположении, что даже рок ограничен в правах


             Или дословно - конфисковать в пользу судьбы, не всемогущей, когда дело касается любви , поэт утверждает, что не в праве возлюбленной ( или «…ого») лишать его самого права быть овладевшим ею ( им) , что значительно шире общего места про ограниченность срока жизни, достаточно того , что на смерть намекает « смертная» луна , ниже.

Смертная луна пережила свое затмение,
и печальные авгуры издеваются над собственным пророчеством;
Неопределенность, теперь венчается короной, став определённым,

и мир провозглашает оливы на вечное время.
Теперь, с каплями этого целительного
времени,
моя любовь выглядит здоровей, и Смерть мне подчиняется,
так как вопреки ей я буду жить в этих слабых стихах,

пока она злобно торжествует над безжизненными и безъязыкими племенами.
И ты в этом моем творчестве обретешь себе памятник,
когда гербы тиранов и медные гробницы исчезнут.

   

         
             Вот один из анализов сонета:
http://www.shakespeares-sonnets.com/sonnet/107 , процитируем анализ первой строфы.

the lease = временное владение чем –то. Это юридическая терминология, закон, определяющий условия, на которых сдается собственность. Любовник обладает любовником на условиях, которое определяет Время в силу смертности обоих.

control = ограничение, удерживание , управление. Также – опровержение, порицание , Однако, это слово у Шекспира обычно – властвовать , доминировать, применять право владения.

И наконец,

Supposed as forfeit to a confined doom.  

forfeit - лишиться в результате конфискации, потерять право на что-л.

«Предполагаемый» – антецедент (предпосылка в силлогизме) здесь «страхи…)   или просто мой возлюбленный. Но грамматически и по смыслу это относится, скорее всего, к владению возлюбленного, ибо по месту расположения во фразе ближе всего к « лишению имущества в пользу кого-то», ограничение в правах или в свободе действий, и, в частности, как наказание».

 
                  
Иными словами мы имеем дело с классической « юридической метафорой» отношений меж любовниками, как и в остальных сонетах Шекспира, где таковые метафоры наличествуют. Сумма слов из юридических понятий, дает однозначно правовой контекст.

.

Шайтанов начинает с критики Маршака.

  

     Ни собственный мой страх, ни вещий взор

     Вселенной всей, глядящей вдаль прилежно,

     Не знают, до каких дана мне пор

     Любовь, чья смерть казалась неизбежной.

     Свое затменье смертная луна ,

     Пережила назло пророкам лживым.

     Надежда вновь на трон возведена,

     И долгий мир сулит расцвет оливам.

В первом катрене недостаточное понимание того, о чем идет речь, компенсируется поэтической риторикой, звуча­ щей двусмысленно в силу того, что переводчик, кажется, так и не сделал выбор в пользу того или другого значения анг­лийского "my true love". ренессансной поэзии     это выражение обозначает "верного влюбленного/любяще-го". По-русски "до каких дана мне пор" в отношении любви   предполагает чувство, а "чья смерть" — человека.       

Однако самое темное место касается главного: чего же ни   я, ни весь мир (wide world) в своих пророчествах не могл знать? У Маршака получается, что скрыт срок жизни/продолжительности любви; в оригинале — срок заточения. Хотя,   это нужно признать, о заточении сказано с метафорической            уклончивостью: "...the lease of my true love... / Supposed as forfeit to a confined doom". Дословно: "Временный срок, на который моя любовь... / Предполагается жертвой стесненной судьбе..."Значения ряда слов явно скользящие, метафорически двусмысленные, но любопытно, что это скольжение происходит вокруг понятий, всего более употребимых в юридиче­ском языке.

Среди многих значений слова "lease" основная смысловая связка исторических значений (по Оксфордскому словарю — OED) выстраивается так: невозделанная земля — земля, от­данная во временное пользование — аренда. Еще разнообразнее и сложнее круг значений вокруг слова "forfeit": нарушение закона; нечто, утраченное по закону; штраф, наложенный за нарушение закона; утрата чего-то по закону.

Метафорический ряд у Шекспира очень часто вовлекает юридические аналогии (чаще, пожалуй, лишь природные). Но здесь, кажется, есть прямой повод для подобного иносказания: освобождение Саутгемптона и грядущая встреча с ним поэта. Почему об этом не сказать прямо? Во-первых, такое напомина­ние едва ли было бы приятно бывшему сидельцу Тауэра, а те­перь обласканному и осыпанному милостями нового монарха (Саутгемптону), удостоенному высшего ордена— Подвязки. Прямо из Тауэра он призван в свиту короля Иакова, находяще­гося на пути из Эдинбурга в Лондон.

-

 
           
Если подытожить эту интерпретацию, то Шайтанов полагает, что установление связи   реальных исторических событий  и текста сонета поможет разгадать тайный замысел его и тем самым дать возможность переводчику создать адекватный перевод, либо столь же таинственный, либо адекватный после верной интерпретации. Однако интерпретация его строится на ложном синониме (помимо уверенности , что «друг» уже разоблачен). Верно утверждая, что Маршак не понял то, что переводил, сам Шайтанов пишет:

« У Маршака получается, что скрыт срок жизни/продолжительности любви; в оригинале — срок заточения».

           А заточение у него вышло из связи содержания сонета с биографией Саутгемптона. Хотя слово « confined» означает здесь не заточение, а прочитывается в контексте всей фразы, где содержится аж 4 слова юридического лексикона ( гражданского права, точнее говоря), те. Ограниченный, Ограничивает и тогда «юридическая »метафора опровергает интерпретацию Шайтанова.   Ибо если Шекспир заговорил на языке права, то это всего лишь метафора любовных отношений. Овладения друг другом, говоря эротически. Так что Маршак видимо прав, хотя перевел дурно для чайников.

a confined doom. – ограниченный рок, судьба.

                И тогда сам Саутгемптон не может никак оказаться при таком эпитете! Будучи и сам объектом безжалостного рока. Причем, сам же Шайтанов пишет о «юридических» метафорах. Поэтому Шекспир высказался вполне «прямо» и ничего не шифровал.

   

             Хотя, действительно, в сонете есть игра, и поэтому он, скорее всего, полноценно не переводим. Вот что пишет вдумчивый интерпретатор Хелен Вендор в своих интерпретациях к сонетам. « Лексика этого сонета крайне изыскана и сильно латинизирована, конечно там присутствуют и слова англо-саксонских корней, но… в основном это слова пришедшие из греческого, латыни и французского.» И она насчитывает 32 слова иностранного происхождения , что отражает, по ее мнению, отношения макрокосмоса «мира» и микрокосмоса персональный любви, пока в финале, где речь о собственно поэзии, космосы не меняются местами.          

                Но самое интересное не это, замечает комментатор, а именно что
alsit25: (alsit)

многие слова там составные, каламбурные (pun – по английски) pro- pheticcon- fined au-gur итд.   И она заключает – Вряд ли следует мучать смысл сонета, ища исторические аллюзии, ибо он хорош и без них.

Ей вторит наш Аникст:

.

Об авторе » А.Аникст. Шекспир
» Глава 5. «Единственный потрясатель сцены»
» «Светловолосый друг» и «смуглая дама»

Раз уж мы вступили на шаткую почву догадок и предположений, нельзя умолчать о сонетах Шекспира. Мы говорили выше, что едва ли можно считать их произведениями автобиографического характера в прямом смысле. Возможно, что многие из сонетов следует рассматривать как литературные эксперименты на темы, весьма распространенные в поэзии Возрождения, что подтверждается сравнением сонетов Шекспира с сонетами его современников.

И все же слишком велик соблазн, чтобы можно было совершенно отказаться от поисков в сонетах личных признаний Шекспира. Даже если он писал сонет, так сказать, на заданную тему, то не мог не вложить в него хоть какую-то долю личного опыта, собственных переживаний, конечно, преобразив их, как того требовали каноны поэзии. - Большинство из 154 сонетов Шекспира адресовано некоему другу, которого он ни разу не называет по имени. О нем известно лишь, что он моложе автора сонетов. По-видимому, он занимает и более высокое общественное положение. Если он был знатен, то вполне вероятно, что сонеты адресованы графу Саутгемптону, которому Шекспир посвятил также свои поэмы. Но с таким же успехом адресатом мог быть какой-нибудь другой молодой вельможа. Первое посмертное издание пьес Шекспира было посвящено графам Пембруку и Монтгомери. В посвящении отмечалось, что оба графа «оказывали честь как пьесам, так и их автору», затем повторяется, что им «нравились некоторые из этих пьес, когда их играли, еще до того, как они были напечатаны». Из этого можно заключить, что, кроме Саутгемптона, Шекспиру оказывали покровительство другие меценаты. Уильям Герберт родился в 1580 году и был на четырнадцать лет моложе Шекспира и на столько же лет пережил его (умер в» 1630 году). Его младший брат Филипп Герберт получил титул графа Монтгомери. Уильям Герберт наряду с Саутгемптоном называется среди тех, кому Шекспир мог посвятить свои сонеты.

Поскольку нет никаких данных, чтобы определить, кто был молодым другом, которого воспел Шекспир, мы не станем терять время на бесплодные догадки.

         И он прав. Или у Шекспира было много любовников. Тут та же ситуация, что и с установлением личности автора «Шекспира», каждая версия отвергает другую, как и в случае «Шолохова», достоверно, пожалуй только то, что «Как закалялась сталь» написали Колосов, Караваева и Серафимович, последний вроде бы тоже принимал участие в проекте «Шолохов». Посему исходить из идеи, что «Друг» именно Саутгемптон нельзя.

«Там, где речь идет о смертной луне, смысловая неточность(соотнесенная с историческим смыслом) вполне очевидна. Английский глагол "endured" в отношении затмения может быть передан русским глаголом "пережить", но здесь— не всмысле продолжающейся жизни, а в смысле того, что это испы­тание выпало на долю смертной луны, для которой, в отличие от ее небесного эпонима, затмение — знак смерти. Именно таки произошло с той, чьим эмблематическим образом была дев ственная луна-Диана, — с королевой Елизаветой.

         Все проясняется, если предположить, что первый катрен —о прерванном (с восхождением на трон короля Якова I Стюар­та) заключении в Тауэре графа Саутгемптона, который попал туда за участие в восстании своего друга и родственника графа Эссекса в феврале 1601 года. Второй катрен — смерть Елизаве- ты и смутное ожидание нового короля, чья мать, Мария Стюарт, была казнена в период предшествующего правления. Как- то он поведет себя, не захочет ли мстить? Были и другие сомнения и предсказания, но все разрешилось, по крайней мере, в первый момент, — ко всеобщему облегчению.
         Если следовать этим историческим обстоятельствам, то
текст заметно проясняется, что я и попытался показать в собственном переводе».

         Что касается Луны, то это тоже сомнительно, ибо у Шекспира образ Луны встречается часто и по разным поводам. А, как мы видели, привязка к Елизавете или графу тоже натянута. Скорее и всего лишь, можно предположить, что поскольку стихотворение кончается теми же словами, что и сонет 18 -

 

So long as men can breathe, or eyes can see,

  So long lives this, and this gives life to thee.

то, что адресат тот же, что и в первых сонетах «К другу»   и вариация «я памятник себе воздвиг …»   но с оттенком гимна самой речи -

«пока она злобно торжествует над безжизненными и безъязыкими племенами».

        Ибо под племенами здесь подразумеваются не какие – то варвары, а просто не поэты, безъязыкие народы, включая собственный, что исключает политический подтекст и все эти заключения в тюрьмы врагов тиранов. А «юридическая» метафора в тезисе сонета, указывает на формирование в период Возрождения словаря права ( в данном случае гражданского права на обладание), поиск лексики рождающегося гуманизма язычников - атеистов Возрождения, с оглядкой на право римское для будущих Капитолиев и Белых Домов.

          
                
Или, как верно замечает Шайтанов, противореча самому себе :

Ренессансный сонет отнюдь не жанр прямого высказывания, напротив, его речевая установка — метафорическое слово. В сонете, прежде всего, ведут речь о любви; впрочем, о чем бы ни шла речь, она остается ме­тафорически уклончивой, шифрующей. Такова часть жанро­вой игры, и условие это не менее важное, чем — 14 строк.

       
                 
И Шайтанов дает фрагмент своего перевода

alsit25: (alsit)

Мой вечный страх и вещий хор пророчеств —

Что станется, любовь моя, с тобой,

Теряют силу, как только просрочен,

Твой договор с затворницей-судьбой.       

Затмился смертный лик луны-богини;      

        '          

Авгуры оказались в дураках;

Тревоги нет — мир воцарился, ныне   

Он шествует с оливою в руках.

       И тут в затворницы попала судьба, а не граф, да и затворница это та, кто выходить не хочет. Высказывание не менее смутное, чем у Маршака, и требует новых интерпретаций оставляя нас в дураках.

       
        Далее Шайтанов опять приводит пример против своей теории интерпретаций и многозначительности смыслов, а именно, более чем уместный здесь пример издевательства Чапека над теориями интерпретаций.

Ренессансный сонетист владеет искусством поэтического иносказания, не менее сложным и не менее конкретным, чем поэт-символист из рассказа Карела Чапека "Поэт".

           Но ведь что может быть конкретнее и менее таинственным чем, число 235, вычисленное по стишку туманного поэта у Чапека?  

        А вот продолжение 107- го сонета его пера,

Так благодать, разлитая над нами,

Свежит любовь, а смерть теперь вольна,

Невластная над этими строками,

Глумиться в безглагольных племенах.

В моих стихах переживешь ты впредь

И блеск владык, и памятников медь.

         Тоже плохо, ибо благодать – термин христианский, да еще «свежит» т.е освежает любовь , вообще архаическая галантерейная семантика… и хотя «глаголом жги..», в данном случае, замена безъязыкости безглагольностью отдает ошибкой, ибо в слове безъязыкий уже содержится язычество, возможно преодолеваемое Шекспиром в это время, или прозреваемое, как залог вечной войны, а не олив.

   
            
Но как справился Шаракшанэ, не поленившийся даже написать подстрочник, не очень вдаваясь в исторические ассоциации?

Ни собственные страхи, ни пророки --

Провидцы мировых судеб и дел --

Моей любви не могут ставить сроки,

Поверив, будто есть у ней предел.

Смешны авгурам прежние печали.

Из тени вышла смертная луна.

Годину бед оливы увенчали,

И мир на все объявлен времена.

Впитав целебный дух эпохи новой,

Любовь воспряла. Мне стихи даны,

А им подвластна Смерть -- тиран суровый

Племен, что безъязыки и темны.

Здесь -- памятник тебе, он сохранится,

Хоть рухнет и монаршая гробница.

        
           
Первая строфа не получилась из – за сложной «юридической» метафоры, он просто ее выбросил, как и Маршак, сказав общее место, вторая – тоже упрощена, да еще появились печальные (!) авгуры. Однако дальше Шаракшанэ понял, что суть сонета в смене эпох, но и все тут, смяв концовку скороговоркой.

         
            Любопытные могут оценить попытки перевода остальных переводчиков , если они этот сонет переводили, а именно
В.П. Боткина, В.С. Межевича, М.Н. Островского, И. Мамуна, В.Г. Бенедиктова, Ф.А. Червинского . С. Ильина Случевского    К. Фофанова , В. Брюсова, В. Лихачева, Н. Холодковского , А. Федорова , В. Мазуркевича , Т. Щепкиной-Куперник П. Карпа, Р. Винонена, В. Орла, Б. Кушнера, Д. Щедровицкого, А. Васильчикова, Г, Кружкова, Д. Кузьмина, И. Астерман , Н. Гербеля, Игн. Ивановского, С. Степанова, И. Фрадкина, В. Микушевича. … И несть им числа…хотя Ивановский умелый переводчик, судя по Байрону его.

Нпр. Микушевич из рук вон плохо –

             
                  
Ни мировая чуткая душа,

                 Ни мысль моя среди моих тревог

                 Не защитят, предчувствием страша,

                 Любовь мою, судьбы моей залог.

Но это не предел еще, вот один из новых – Ю.Лифшиц , известный тем что даже написал инструкцию - «Как переводить сонеты Шекспира».

Ни ужас мой, ни вещий дух миров,

что полон грёз о бренных существах,

не ведают, срок действия каков

моей любви, чей неизбежен крах.

Тогда уже лучше держаться Маршака….

               А мы вместе с Шайтановым переходим к сонету 104

SONNET 104

To me, fair friend, you never can be old,
For as you were, when first your eye I ey'd,
Such seems your beauty still.
Three
winters cold
Have from the forests shook three
summers' pride,
Three
beauteous springs to yellow autumn turn'd
In process of the seasons have I seen,
Three April perfumes in three
hot Junes burn'd,
Since first I saw you fresh, which yet are green.
Ah! yet doth beauty, like a dial-hand,
Steal from his figure and no pace perceiv'd;
So your sweet hue, which methinks still doth stand,
Hath motion and mine eye may be deceiv'd:
   For fear of which, hear this, thou age unbred;
   Ere you were born, was beauty's summer dead

Подстрочик Шаракшанэ таков:

http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/sonets-sharakshane-podstr.txt_with-big-pictures.html#102

alsit25: (alsit)

  Для меня, прекрасный друг, ты не можешь состариться,
ибо каким ты был, когда я впервые узрел твои глаза,
такой мне по-прежнему представляется твоя красота. Три холодные зимы
отряхнули с лесов великолепие трех лет,
и три прелестные весны превратилась в желтую осень
в ходе чередования сезонов, -- вот что я наблюдал.
Три апрельских аромата сгорели в трех жарких июнях
с тех пор, как я впервые увидел тебя, который по-прежнему юн.
И все же красота, как стрелка часов,
украдкой удаляется от своей цифры*, хотя движения незаметно;
так и твоя прелестная внешность, которая, как мне кажется, остается неизменной [неподвижной],
на самом деле меняется [находится в движении], а мои глаза могут обманываться;
страшась этого, я скажу: послушай, век нерожденный,
еще до твоего рождения лето красоты умерло.



* В оригинале -- "figure", что создает игру слов на значениях "цифра" и "фигура"

       
                      
В принципе все здесь верно. Но
season, вообще говоря, это год.

Pride это в данном случае не великолепие , а надменность и гордость ( без осуждения) , но самое точное - высшая степень; кульминация, расцвет, in the pride of the season — в разгаре года или времени года. Переходим к интерпретации сонета

       
                     Слово Шайтанову с его непременной привязкой к сору, из которого выросли стихи:

    Когда пытаются увидеть более поздний цикл, я его условно называю "сонеты 1603 года", то начинают его не с сонета 107-го,а чуть раньше — с сонета 104-го. Отсылка к реальным событиям, которую в нем подозревают, связана с навязчивым повтором одного и того же числа "з". Оно повторено пять раз! Если перевести арифметику в хронологию, то именно такой могла быть разлука с Саутгемптоном, чье заключение и разлука с по­этом тянулись именно три...

     Хочется сказать: три года, что комментаторы и делают. Автор самого обстоятельного (с точки зрения возможных источников, аналогий и всей суммы уже собранных сведений) комментария к сонетам в New Variorum Shakespeare X. Э. Роллинс, ничтоже сумняшеся, отмечает, что "три года" — часто повторяющийся в ренессансной лирике срок разлуки, и при­водит примеры.

    Однако в данном случае "три года" не требуют кавычек, если они предполагаются как знак цитатности из шекспиров­ского сонета, поскольку эта единица времени ни разу не упо­мянута! Случайно ли? Шекспир мерит время сезонами и ме­сяцами: три зимы, три лета, три весны, сменившиеся осенней желтизной (но прямо о трех осенях не сказано!), три апреля, три июня. В существующих переводах чаще всего опускаются назва­ния месяцев и сокращается употребление числа 3, а они — важны:

                   Обращает внимание в самой интерпретации все –таки сомнение «может», а также «академический стиль» ничтоже сумняшеся … И это один эксперт другому!!

Однако в данном случае "три года" не требуют кавычек, если они предполагаются как знак цитатности из шекспиров­ского сонета, поскольку эта единица времени ни разу не упо­мянута! Случайно ли? Шекспир мерит время сезонами и ме­сяцами: три зимы, три лета, три весны, сменившиеся осенней желтизной (но прямо о трех осенях не сказано!), три апреля, три июня. В существующих переводах чаще всего опускаются назва­ния месяцев и сокращается употребление числа 3, а они — важны.

            Важны, конечно, раз сам Шекспир на цифре 3 сонет построил, да еще связал с часовой стрелкой и, скорее всего безотносительно установления адресата сонета.   Известно же сонет это троичность - тезис, антитезис, синтез. Но это суждение ничтоже сумняшися…

            Шайтанов, снова и снова настаивая на том, что сонет следует за биографией Саутгемптона, говорит:

Итак, первые два катрена — календарное описание разлуки с точным указанием ее срока и упоминанием двух важнейших месяцев, обозначающих ее завершение. Сквозная мысль — а ты не состарился и не изменился.

                Обычно говорят о сквозной метафоре, ибо мысль в стихотворении не одна.

                Шайтанов продолжает расшифровывать сонет ( и тут уже выдержка из статьи обширна):

С разной степенью точности и подробности русские пе­реводчики справляются с катренами, но, когда дело доходит до рифмованного двустишия, происходит полный провал:

For fear of which, hear this, thou age unbred

Ere you were born was beauty's summer dead.

Подстрочный перевод в несколько проясняющем текст виде должен звучать приблизительно так: "Чтобы избавить [тебя] от этого страха [то есть подозрения, что перемены в тебе остаются незамеченными], выслушай следующее — ты с возрастом покончил: До того, как ты родился, красота лета умерла".

Что сей "возраст", с которым покончено, значит? В ори­гинале стоит "unbred", форма отрицания в прошедшем вре­мени от глагола "to breed", здесь — порождать. То есть "unbred" — положил чему-то конец, а именно — возрасту (age). По смыслу иначе — скорее: ты родился без возраста, а значит, ты не можешь стареть. Почему? Это как раз тот случай, когда комментаторы оригинала предпочитают не объяснять ничего, предполагая, видимо, что все и так понятно (Довер Уилсон); толковать значенияпо отдельности (Стивен Бут); либо в самом общем смысле:
"...Тема того, насколько преходящи смертные формы" (Хе­лен Вендлер). Русские комментаторы (А. Аникст, С. Радлов) в этом месте молчат, так что от комментаторов переводчику помощи мало.       

Ясно, что первая строчка двустишия примыкает ко второй и без нее не может быть интерпретирована. Вместе они должны подвести итог всему сонету. Каким этот итог видится переводчикам? Первое, что бросается в глаза, — это пол- ное несовпадение результатов их прочтения. Как будто они переводили разный текст, впрочем, нередко трудно понять, что они сказали. С. Маршак произнес нечто то ли таинственное, то ли невнятное: "И если уж закат необходим, — / Он был перед рождением твоим"?! Перевод с косноязычно-поэтического на про­заический: если смерть неизбежна, то она случилась до твоего рождения, то есть ты не умрешь. С Маршаком согласен и Финкель, его перевод обычно уточняющий, но здесь скорее еще более запутывающий дело: "Так знай: от многих отлетел их цвет, / Когда и не являлся ты на свет". Оставлю без коммента­рия
alsit25: (alsit)

поэтические "достоинства" обоих переводов.

Более распространена иная смысловая версия, согласно которой мысль обращена не к Другу с сообщением о навсегда минувшей его смерти, а в неопределенное (как его опреде­лишь, если о нем ни слова в оригинале!) будущее, которому говорят о том, что красота осталась в прошлом, вероятно, имея в виду красоту уже ушедшего Друга. Этот путь открыл Модест Чайковский, чей перевод в начале XX века во всем, кроме этого заключительного и злополучного двустишия, ед­ва ли не наиболее удачный: "Так знайте же, грядущие творе­нья, / Краса прошла до вашего рожденья". Понятно, что к раздаче красоты не успели грядущие творенья (кто это?), или, как у В. Шаракшанэ, "века": "Услышьте же, грядущие ве­ка: / Была краса когда-то велика". Ни единое слово не имеет соответствия в оригинале!

Кажется, все современные переводы колеблются между этими двумя версиями — обращения к Другу: "Пусть было ле­то красоты мертво, / Но только до рожденья твоего" (В. Микушевич); или в будущее: "Все, кто родятся позже твоего, / Поймут, что лето красоты мертво" (Юрий Лифшиц).

       И все это имеет очень мало отношения к тому, что сказа­но в оригинале (не говоря о поэзии): ты уничтожил возраст, родившись после того, как красота лета умерла... Когда же Юный Друг родился? Если прочесть текст совсем буквально:
ты уничтожил возраст, родившись... Сделаю предположение биографического порядка, которого мне не приходилось встречать ранее (что не значит, что оно никем не было высказано, учитывая необозримость
шекспировской индустрии, но, во всяком случае, — ни в о ном из основных на сегодняшний день изданий сонетов).
        Что если последнюю строку следует читать не метафорически, не иносказательно, а буквально: ты родился, когда окончилось лето, то есть ОСЕНЬЮ?.. И, следовательно, я поздравляю тебя с днем рождения — у Саутгемптона оно приходится на б октября. В 1603-м ему исполнилось тридцать лет. Срок серьезный, когда, по меркам той эпохи, ощущается дыхание если не старости, то возраста. Поздравляя, есть прямой смысл сказать, что ты все еще тот, каков и был, возраст   над тобой не властен, тем более — сказать после разлуки.

Это поэт и говорит, облекая поздравление в форму мета­форического (он все же — поэт) комплимента, остроумно подхватывающего и итожащего предшествующие подсчеты времени разлуки и опасение, что все-таки изменения незримо подкрадываются. Настойчиво утвержденный срок календарного течения времени и подлежит опровержению в от­ношении юбиляра. Саутгемптон не подвластен календарю по той простой причине, что родился вопреки правилу воз­рождения и умирания жизни: не весной, а — осенью. Раз так, то и возраста бояться нечего: возраст/календарь не властен над тем, кто выпадает из природного циклического кругово­рота.

Можно возразить, что, по этой логике, вне возраста — каж­дый, рожденный осенью, зимой и даже летом. Но о каждом здесь речи нет. Есть поздравление конкретному лицу по кон­кретному поводу, оформленное как остроумный комплимент:

Отвергнув календарь, родился ты

При увяданье летней красоты.

        Возразить можно, ибо логика, как нам кажется, здесь порочная. Во – первых Шайтанов сводит своей расшифровкой Шекспира к пародийному поэту Чапека, ибо за всеми метафорами, как оказывается, стоят всего лишь события из жизни Саутгемптона. Во- вторых он опять исходит из положения, что « друг» это именно Саутгемптон, А поскольку, существует несколько претендентов на роль «друга», то если это другой человек, то вся интерпретация рассыпается, и перевод получится ложный. Переводить надо не собственные концепции, а текст сонета, оставляя читателю самому парить ассоциациями в силу его эрудиции или культуры вообще. Конечно, держа в уме и биографию, и культурный фон эпохи, времени.

    И если прочесть в замке слово age , не как возраст, а как век, то частное событие, как у всех великих поэтов, превращается в общее, метафизику, а не в арифметику, на которой построена форма сонета, но не содержание.

Чтобы избавить [тебя] от этого страха [то есть подозрения, что перемены в тебе остаются незамеченными], выслушай следующее — ты с возрастом покончил: До того, как ты родился, красота лета умерла".

    

    Дает подстрочник Шайтанов (расшифровывая и его), но неверный, ибо уже исходит из своей концепции, а верный дает Шаракшанэ, просто читающий сонет.

страшась этого, я скажу: послушай, век нерожденный,
еще до твоего рождения лето красоты умерло.

For fear of which, hear this, thou age unbred;
Ere you were born, was beauty's summer dead

   Здесь же через запятую явное обращение к веку!! И тогда подарочная безделушка становится пророчеством или приговором новому времени.

К твоему не рождению красота лета, расцвета цивилизации, умерла.

       А ведь есть еще одна коннотация - невоспитанный век! И это уж точно не невоспитанный возраст.

И тут уже можно писать докторскую диссертацию о блистательно мрачном Средневековье, Возрождении, Шекспире, Донне, Билле о Правах, Реформации, Техническом и Политическом прогрессе вплоть до нынешнего заката Европы! И даже опубликовать ее в Вопросах Литературы, отличном журнале, с лучшим в Новом Времени России редактором И. Шайтановым..

    А что касается Шаракшанэ, о котором тот же автор сказал следующее в аналогичной публикации в своем журнале «Вопросы Литературы»:

В качестве основных переводов мной выбраны три: классические для русского читателя переводы С. Маршака и А. Финкеля, а также сравнительно недавний перевод В. Шаракшанэ, в русской традиции претендующий на максимальную приближенность к оригиналу, поскольку выполненный на основе предваряющего перевод подстрочника, который затем автор подрифмовал. Назвать результат стихотворным переводом язык не поворачивается (впрочем, он порой никак не хуже иной переводческой продукции), но степень приближения к оригиналу (хотя и уменьшающаяся в процессе подрифмовки), пожалуй, наивысшая с точки зрения буквального прочтения.

      то сильно напоминает рецензию А. Нестерова в первой части этой нашей публикации - полное соответствие, а потому и плохо. Хотя сам Шайтанов воспринимает стихи более чем буквально. Тем не менее, с переводом он справился лучше Шаракшанэ, несмотря на «подрифмовку», и если бы не напутал в замке, то может и теория интерпретации звучала бы убедительней.

И что же «подрифмовал» Шаракшанэ правильно прочтя Шекспира?

Мой друг, ты для меня не станешь старым,
С тех пор, как посмотрел в твои глаза,
Считаю облик твой прекрасным самым -
Изысканна, пленительна краса.

Чередовались разные сезоны,
Я наблюдал, прошло немало лет,
Ты всё такой же юный, как с иконы,
Почти не изменившийся портрет.

Но красота, как стрелка часовая,
Что вечно удаляется от цифр
И внешность изменяется любая -
Обманчив взгляд, я знаю, мой кумир.

Боюсь сказать: "О, нерождённый век,
Уж лето красоты прервало бег."

     Ни разу не появилась цифра три, зато появилась немыслимая здесь икона…и наверно Портрет Дориана Грея. Красота ( по сравнению) от цифр не удаляется. Но появляется опереточный кумир, видимо аналог «милому другу » Маршака… и замок совершенно невнятен. Также как у всех не прочитавших этот сонет от С. Маршака до Ю.Лифшица. Можно добавить , что eye I ey'd, не «посмотрел в глаза» - а ел глазами, страстно искал твоего взгляда, но это уже не интерпретация. К тому же один комментатор утверждает, что это «rhetorical gimcrack», риторическое косноязычие, но красивое, а Лоуренс Оливье в этом месте в кино « Любовь средь руин» даже заикается.

       Итак, оказывается, что интерпретации, основанные на реальных событиях, дело, конечно, увлекательное, если биографии и исторические события времени написания стихотворения интересней самого стихотворения и развлекают почтеннейшую публику. Но существует только одна интерпретация стихотворения со всеми ее ассоциациями и отсылками к культурному фону стихотворения, та, которую предполагал сам автор оригинала. Или - все что необходимо для перевода находится в самом тексте стихотворения, где слово читается не словарем, а всем контекстом.
alsit25: (alsit)
Есть много в мире, друг Горацио, что снится нашим мудрецам.

                               Шекспир, Гамлет, интерпретация

        Журнал Иностранная Литература вышел с новым интересным начинанием, антологиями одного перевода, начав с подборки стихотворения Р.Брука «Солдат», (ИЛ 2014 №8 Брук, Руперт. Солдат : вглубь стихотворения / Р. Брук. - С.116 ) суждения там высказывал покойный уже Б. Дубин. (См. версию здесь http://www.litmir.info/br/?b=241717&p=2). Рассматривались варианты различных авторов, техника - от архаики до современного простецкого языка, поэты от самого В. Набокова - до новой поросли переводчиков. Причем Набоков проиграл современным авторам вчистую, и даже крайне толерантный Б. Дубин с трудом нашел слова похвалы, выделив отдельные удачные слова.



          Новая антология в юбилейном пятом номере, посвящённая 27 сонету Шекспира, сопровождается размышлениями А. Нестерова, большого знатока поэзии периода Возрождения и Позднего Его же. Любопытно, что в размышлениях сформулирована теория т.н. интерпретационного перевода, чему в том же номере посвящена статья И. Шайтанова, который является глубоким экспертом в области поэзии метафизической, то есть того же периода Возрождения как и Позднего. Так что нам предстоит крайне интересное чтение. К сожалению, сетевой вариант ИЛ вряд ли даст полный доступ к упомянутым статьям, посему нам придется прибегнуть к обширным цитатам. ( как оказалось доступ  к  статьям Нестерова и Шайтанова открыт  - http://magazines.russ.ru/inostran/2016/5/vglub-stihotvoreniya-william-shakespeare-sonnet-27.html)




                Начнем естественно с самого сонета в современной транскрипции.



Sonnet XXVII



Weary with toil, I haste me to my bed,
The dear repose for limbs with travel tired;
But then begins a journey in my head
To work my mind, when body's work's expired:
For then my thoughts--from far where I abide--
Intend a zealous pilgrimage to thee,
And keep my drooping eyelids open wide,
Looking on darkness which the blind do see:
Save that my soul's imaginary sight
Presents thy shadow to my sightless view,
Which, like a jewel hung in ghastly night,
Makes black night beauteous, and her old face new.
   Lo! thus, by day my limbs, by night my mind,
   For thee, and for myself, no quiet find.




              Прибегнем к подстрочнику А. Шаракшанэ, которого и Нестеров, и Шайтанов явно недолюбливают по каким – то причинам.


http://www.lib.ru/SHAKESPEARE/sonets-sharakshane-podstr.txt_with-big-pictures.html#27

и хотя разночтений здесь быть не может никак, чуть подправим его.    




Уставший от тягот пути, я спешу в постель,
сулящую желанный отдых членам, утомленных дорогой,
      но тогда начинается путешествие в моей голове,
      которое заставляет трудиться ум, когда труды тела закончились,
 
ибо тогда мои мысли, далекие уже от места моего пристанища

отправляются в усердное паломничество к тебе
      и заставляют мои ослабевшие веки широко раскрыться,
      глядя в темноту, которую видят слепые,
      но воображаемое зрение моей души
      представляет моему невидящему взору твою тень,
   
которая, как драгоценный камень, вечно висящий в мрачной ночи,
      делает темную ночь прекрасной, а ее старое лицо -- молодым.
      Вот так днем -- мои члены, а ночью -- ум,
      ради тебя, и ради меня самого, не знают покоя.




            
Пока что обратим внимание на то, что 12 строчек до замка это одна фраза, высказанная, фигурально выражаясь, на одном дыхании. Это и задает экспрессию.



         И поглядим на первое утверждение А. Нестерова, доказав, что оно произвольно и оспоримо, ибо основано на совпадении одного слова. И. Бродский, скорее всего, не включал «Пилигримов» в поздние собрания по простой причине. Это первые шаги нашего гения, в контексте упрощенной романтики поэзии позднего романтизма советской поэзии, который поэт быстро преодолел.


Нестеров пишет:


«27-й сонет Шекспира — не из тех, что у всех на слуху, но постоянно цити­руется и каждым помнится наизусть. Хотя вышло так, что в русской лите­ратуре он сыграл весьма своеобразную роль: из маршаковского его пере­вода выросли "Пилигримы" Бродского. И, может быть, Бродский не включал "Пилигримов" в составленные им самим сборники, слишком хо­рошо отдавая себе отчет в том, что все это стихотворение — по сути, "раз­вертка" шекспировского эпиграфа: "Мои мечты и чувства в сотый раз / Идут к тебе дорогой пилигримов". Собственно, "Пилигримы" и выстроены, как иной из сонетов: на нагнетании повторов — и даже последний катрен этого стихотворения внутренне отделен от основного текста, подобно за­ключительному двустишию у Шекспира. Достаточно сравнить "Пилигри­мов" и, например, 66-й сонет Шекспира, чтобы увидеть, как Бродский стро­ит свое стихотворение по "сонетному лекалу", но "разгоняет" его, увеличивая длину текста до 32 строк. У Шекспира:

alsit25: (alsit)

Зову я смерть. Мне видеть невтерпеж

Достоинство, что просит подаянья,

Над простотой глумящуюся ложь.

Ничтожество в роскошном одеянье,

И совершенству ложный приговор,

И девственность, поруганную грубо,

И неуместной почести позор,

И мощь в плену у немощи беззубой...


У Бродского:


Мимо ристалищ, капищ, мимо храмов и баров,

мимо шикарных кладбищ, мимо больших базаров,

мира и горя мимо,

мимо Мекки и Рима,

синим солнцем палимы, идут по земле пилигримы.»


        Но здесь неувязка, если у Бродского движение, то у Маршака – просто перечисленное того, что видит Шекспир. Общее только длинная фраза с перечислением. И наконец, с таким же успехом можно утверждать, что Бродский Маршака не читал, а написал вариацию на стихи Мирры Лохвицкой, читавшей Маршака, задолго до того, как поэт занялся Шекспиром.




Знойным солнцем палимы,
Вдаль идут пилигримы
Поклониться гробнице священной.
От одежд запыленны
x,
От очей просветленны
x

Веет радостью цели блаженной.

Тяжела и
x дорога —
И отставши
x
так много,
Утомленны
x
от зноя и пыли,
Что легли на дороге,
Что забыли о Боге,
О крылаты
x виденьяx
забыли.

Им в сияющей дали
Голоса отзвучали,
Отжурчали поющие реки.
Им — без времени павшим,
Им — до срока уставшим,
Не простится вовеки. Вовеки!

       
      
Слово «пилигрим » можно встретить и у Некрасова -
Постояв, развязали кошли пилигримы. . Но швейцар не пустил, скудной лепты не взяв, И пошли они, солнцем палимы

Мало ли кто в стихах использовал слово пилигримы, на этом академическую интерпретацию не построишь.


       Высказывание второе:


«И через это мы вдруг видим, что "неброский" 27 сонет гораздо больше интересней того, что мы склонны были различить в нем при бег­лом чтении. Заметим, уже первая строка сонета оказывается шкатулкой. Заметим, уже первая строка сонета оказывается шкатулкой с двойным дном: в выражении "weary with toil" мерцает несколько смыслов. Дело в том, что "toil" может означать и "труды", "тяжелую работу", и "те­нета", "ловушку", "силки"1.

Тем самым первая строка 27-го сонета не только об усталости от дневных трудов, но еще и о тщетности попыток вырваться из тенет любви, слишком близкой к отчаянью. Мотив этот достаточно глубоко проникает весь сонет.

alsit25: (alsit)

     Нет, не открывается! И по элементарной причине. Потому что нет никакой шкатулки, ибо Шекспир мастер сквозной метафоры и это должно быть известно тем, кто читал Шекспира не по Маршаку. И если бы он вкладывал в слово toil второй смысл – тенета, то в самом сонете рыболовный образ был бы развит. Например, так, как это произошло в первом сонете из «подборки » Она – Ему Т. Гарди

WHEN you shall see me lined by toil of Time,

My lauded beauties carried off from me,

( когда увидишь меня пойманной в сетях Времени, у меня отнимут мою прославленную красоту) а дальше там сравнение с мальками, которое разводит Время в прудах своих).

   Конечно, может быть игра на омонимах, но не всякий омоним игра. Вспомним классику - «вдоль дороги мёртвые с косами стоят и — тишина!», учитывая, что в кон-фу восточные люди косичку пользуют в качестве смертоносного оружия, то тут Нестеров бы предположил, что Крамаров цитирует Конфуция…Так что получилась конфузия…

   Посему и последнее высказывание в цитате ни на чем не основано, кроме субъективных фантазий ученого критика.

«А мотив слепоты, тьмы и света несет в себе библейские ассо­циации они укоренены в истории об исцелении слепого, как она рассказана в Евангелии от Иоанна .Тьма разверзается для слепого благодаря Божественному вмешательству. У Шекспира ночная тьма расступается, так как мысленному взору предстает тень возлюбленной. Эта тень уподобля­ется драгоценности "jewel", сияющей из ночного мрака. Заметим, что в те времена именем Jewel порой называли Гемму центральную, самую яркую звезду Северной Короны. Так как "подкова" этого созвездия хоро­шо различима на ночном небосводе, на Гемму, находящуюся не очень да­леко от Полярной звезды, часто ориентировались путники, если Полярной по каким-либо причинам не было видно. Так, светлая тень возлюбленной превращается в путеводную звезду, помогающую ориентироваться во вра­ждебном мраке, полном опасностей, а сам образ паломнического странствия оказывается не проходной метафорой, но сердцевиной этого сонета, притом что текст балансирует на тонкой грани едва ли не буквального обожествления возлюбленной»

Столь же произвольны фантазии по поводу слова jewel, ибо, прежде всего, во все времена под этим словом понимали просто драгоценность, а поскольку тут jewel в небесах, то, скорее всего, это Луна с ее фазами старения и омоложения. Так что все эти ассоциации ложные. А вот упоминание Божественного вмешательства смысл имеет. Но какого Бога? Или Богини. Ибо Шекспир был атеистом, и плевать хотел на Божественное вмешательство, ибо его «любимая ходила по земле», как известно. А Марло , один из возможных кандидатов на личность Шекспира, за атеизм даже пострадал. Но и библейские

Profile

alsit25: (Default)
alsit25

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 45 6 7 8
9 10 11 12 1314 15
1617 18 1920 2122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Page Summary

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:36 am
Powered by Dreamwidth Studios