Feb. 10th, 2017

alsit25: (alsit)

Cerebrotonic Cato may


Extol the Ancient Disciplines

«Целебротоник» Катон, может
Славить Дисциплину Предков,
Но….

И вот что значит это слово:

Designating a personality type characterised as intellectual, introverted, and emotionally restrained.

Но Кружков видимо английского языка не знает, хоть и пишет себе или под себя подстрочники, и тогда по-русски это – тип личности, характеризуемый, как интеллектуал, интроверт, эмоционально сдержанный. Т. е. заторможенный аутист – одним словом, если пожертвовать интеллектуальностью.

Цезарь спит, от нег устав;
Мелкий клерк, давя зевоту,
Черту в зад мою работу —
Пишет поперек листа.

И тут переводчик застеснялся, не поверив своим глазам или из уважения к Цезарям, употребил черта в зад, ругательство до сих пор неизвестное.  Или не заметил «as»и поставил точку с запятой.

Caesar's double-bed is warm
As an unimportant clerk

Хотя, конечно, можно прочесть  «as»  как – «в то время, как». Так что, кто тут пишет в теплой постели вопрос сложный, может Цезарь там с клерком ее греют. В оригинале отсутствуют знаки препинания, как в « казнить нельзя помиловать», и может тут Оденом заложена двусмысленность и Кружков прав.

Птичка с алым хохолком,
На высокой ветке сидя,
Смотрит вдаль, в упор не видя
Город, пораженный злом.

Это да, но у Одена город поражен не злом, а гриппом.  Это образ, как и «поезд», связующий древний Рим с нашей цивилизацией. Однако ученому переводчику надо бы знать, что птичка эта не простая, а коннотация к птичкам из Кэрролла, в его книге « Сильвия и Бруно».

А совсем вдали — стада
Рыжих северных оленей
Мчатся тундрою осенней,
Растекаясь кто куда.

И полное фиаско последней строфы, растекаясь белкой по древу. А ведь это образ тех, кто и порушил Древний Рим, стекаясь ордами к его границам. Олени северных провинций в  шкурах - против изнеженных птичек заката цивилизации.  Или, как отмечал один комментатор, образ того, что природе на все эти падения глубоко наплевать.
Можно долго издеваться над муками и пуками творчества Кружкова, но вот издевательство над судьбоносным для русской поэзии стихотворением «Памяти Йетса», поэта, которого сам Кружков часто извращает, простить нельзя. И поскольку однажды Топоров уже испоганил этот цикл, то прочтем хотя бы одно стихотворение из него. Оригинал здесь - https://www.poemhunter.com/poem/in-memory-of-w-b-yeats-2/

Земля, прими славного гостя-
Уильям Йейтс здесь упокоится,
Пусть лежит сосуд Ирландский,
Опустошённый от его поэзии.

Кружков же безжалостно метафору уничтожает, на что не осмелился даже бездарный Топоров, ибо надо отдать ему должное – Бродского он уважал, как маму свою, Зою Топорову, адвоката поэта на страшном его суде.

Принимай, Земля, певца,
Славь, могила, мертвеца!
Пусть Ирландия скорбит —
Уильям Иейтс во прахе спит1.

Могилы же, славящие поэтов - это поэтическая некрофилия по сути. Или сравнение Ирландии с могилой, тогда это оскорбление.


Далее следуют две строфы, убранные Оденом из стихотворения, в публикации дается перевод их Анной Курт. (В более ранней редакции стихотворения здесь были две строфы. Предла­гаем их в переводе А. Курт (Прим. ред.) Впрочем, иные источники утверждают, что была и третья строфа.


Время,  которое нетерпимо
к храбрым и невинным,
За неделю может стать безразлично
К прекрасной плоти.

И эта немыслимая чепуха!!

Время мстит без жалости
Чистоте и храбрости,
Заметая все следы
Несравненной красоты.

Дело в том, что нетерпимость - это антоним к пресловутой толерантности, безразличию, гедонизму времен Падения Рима. И нет ничего дурного в том, что Время требовательно к героям и невинным. Если не они, то кто же?  Но заметать следы дворником или лакеем это неуважение ко Времени,  и получается, что Время здесь преступно, и как можно мстить чистоте, подметая мусор??? Или покрывая их снегом?  Тогда надо сказать - «заметая снегом забвения». Здесь заметает следы поэтическое бессилие всех трех поэтов - переводчиков Одена в этой юбилейной подборке.

Оно (время) поклоняется языку и прощает
Всех, кто им живет.
Прощает труса, тщеславие,
И кладет их славу к их  ногам.

Или другими словами, «когда божественный глагол» , вот тут Пушкин вполне уместен, чтобы процитировать.

Курт упрощает это так:

Но прощает все грехи
За бессмертные стихи.
Знать, в глазах его велик
Только тот, кем жив язык.

А ведь у Бродского есть эссе об Одене, и называется оно – Поклониться Тени. И, наверное, если его, Бродского, уважать, то надо бы оставить поклонение, иначе как цитировать истоки названия его эссе об Одене?

Однако, возникает вопрос: куда делась следующая выброшенная или оставленная  строфа, почему ее не доперевела Анна Курт? Или сам Кружков? Или хоть в примечаниях академических.

Время с этой странной причиной для прощения
Простило Киплинга и его взгляды,
И простит Поля Клоделя,
За то, что умел хорошо писать.

Здесь уже заложена главная мысль Бродского, что Эстетика выше Этики.  Может поэтому она и отвратна толерантным к графомании поэтам и редакторам «Иностранной Литературы»?

В кошмаре мрака
Все собаки Европы лают.
А живые нации ждут,
Каждая изолированная в своей ненависти.

И что предлагается взамен? Выпустив это «А».

Над Европой свился мрак,
В мраке слышен лай собак.
Каждый сущий в ней язык
На соседа точит клык.

Или другими словами, переводной Оден позволяет себе пошлую шутку, уподобляя нации собакам. Ну, немцев того времени - милое дело. Но французы или поляки тоже собаки? И чехи, у которых Судеты оттяпали, ни на кого не гавкали. Хотя немцев могли ненавидеть.  Однако, Пушкина зачем втягивать в это издевательство над Оденом и Йейтсом?

Интеллектуальное бесчестие
Смотрит из каждого человеческого лица (т.е. не собачьего)
И моря жалости лежат
Недоступными и замерзшими в каждом взоре.

Замерзшее – это отсылка к первому стихотворению в цикле – результат смерти Йейтса. Интеллектуальное, потому что Век Разума, неся добро и просвещение, оказался безжалостным, ( см. о том же «Монтень ») здесь стихотворение покидает Йейтса и смотрит в метафизику Истории.



Каждый оскорбленный взор
Прячет умственный позор,
Злоба их сердца грызет,
Жалость обратилась в лед

Однако, интеллект в переводе исчезает, и заменяется, видимо, позором ума, что еще могло бы быть похожим на мысль Одена, но уже «умственный позор», это фраза, непереводимая никуда и никак не постигаемая взором. Нации Кружков продолжает оскорблять.

А Оден обращается к усопшему:

Следуй, поэт, следуй праведно
к самому дну ночи,
и твоим свободным голосом
все еще убеждая нас ликовать.

А Кружков как- бы прогоняет поэта, да еще в другое место:

Так ступай, Поэт, ступай,
В сердце тьмы, в кромешный край,
И из этой тьмы слепой
Упованье нам пропой.

Упование - это надежда, а ликование - это радость. Видно, Оден и Кружков читали разных Йейтсов. И, наверное, грамотно – пой, а не пропой. Надежда - не Аллилуйя.

Обрабатывая (как землю) поэзию ( Оден помнит, что написал в первой строфе)
Вырасти виноградник проклятий,
Пой «неуспешность» людей  ( а мы помним слово- « невинных»)
В восторгах (экстазе) страданий.

Скорее всего, в этих парадоксальных строках Оден отсылает к вертоградам, где проклинали пророки, и страдал Христос.

Вместо этого мы имеем:

Чтоб из сонма наших зол
Вертоград стихов расцвел —
Пой о радости навзрыд
В упоении обид.

Поэт забыл из чего должен вырасти виноградник, полагая что из его жалких стишков вырастает поэзия, достойная Одена  («наших зол»), и, воистину, такая поэзия - явное зло). Но обиды … разве на то, что Господь дара поэтического не ниспослал Кружкову и Пробштейну. Но какая техника созвучий!

И наконец:

В пустынях наших сердец
Пусть (с его, поэта, помощью) потекут целительные источники,
Из узилища твоих дней, (из могилы т.е.)
Учи свободных, как славить (жизнь).
Кружков же кончает так:
Чтоб в пустыне бед возник
Исцеляющий родник —
В заточенье на земле
Научи людей хвале.

Ну почему не написать, если читаешь оригинал: Чтоб в сердцах людских возник?  И не на земле, а под землей! И не хвале/халве, а восхвалению. Но какая уже разница, если слова верного нет. Не хуже, чем в аналогичной пародии на Одена Топорова.
Или другой опус этого поэта, из которого явствует, что он поэт похуже Одена, хоть удавись:
Один всегда любит больше

Погляди на звезды, в ночную высь,
Звездам ты безразличен, хоть удавись;
Равнодушный, впрочем, уж ты поверь,
Не опасен нам — человек ли, зверь.

Ибо Оден написал, изящней сформулировав, в стихотворении «Тот, кто любит сильнее», следующее:

Looking up at the stars, I know quite well
That, for all they care, I can go to hell,
But on earth indifference is the least
We have to dread from man or beast.

По-русски это так:
Глядя на звезды, я знаю вполне
Что все, что их заботит - чтоб я пошел к черту,
Но на земле равнодушие со стороны
Человека или зверя, это последнее, чего надо бояться.

Или – опасен именно неравнодушный человек – зверь.

Разница небольшая, но изящная словесность… тут никак нельзя упустить то, что, посмотрев на звезды, поэт опускает взор на землю… Ибо, читая вслух, оказывается что - «ты безразличен, хоть удавись; /Равнодушный, впрочем…».

Но что еще можно сказать о переводчике, который не может правильно перевести даже название стихотворения- Мakers of History? Видимо, он не знает выражения –« god our maker » - «Бог, наш Создатель»…

      Третий переводчик поэзии Одена, и она же перевела почти все эссе в юбилейном номере, – Анна Курт. Поэт без регалий –
Анна Владимировна Курт
Поэт, переводчик, публицист.

       В поэтическом разделе она представлена одним переводом, но не совсем удачным, ибо, если в английской поэзии и существует традиция писать о серьёзных вещах в стиле и ритмике nursery rhymes (детских стишков), как, например, у Блейка, то тут слишком трагический повод, чтоб рифмуя «людоед – бед» отослать к  стишку Крапивина –
Жил на свете людоед,
Он наделал много бед.
Не поеду
К людоеду,
Чтобы не попасть
К обеду!

Или другими словами, традиции восприятия  ритмики в двух культурах несколько различны. Хорошо, что хоть Пушкин тут не появился, ассоциируя к антиклерикальной поэме -  « И за горький тот обед дал обет не делать бед», как выше в переводе из Йейтса.

Перевод ее такой:

Август 1968

Велик и страшен людоед,
Принес он людям много бед.
Владеет целым миром он,
Лишь даром речи обделен.

Все- таки упомянутый людоед владел не всем миром, да и города в Чехословакии не жег. (В оригинале разоренной и униженной стране).

Среди сожженных городов
Бесчинствует, на все готов,
И, руки в боки уперев,
Свой хищный разевает зев.

То, что руки уперев - это хорошо, узнаваемый образ и словечко Одена - akimbo, а вот зев у людоеда, т.е. не горло - это плохо. ( зев - отверстие, ведущее из полости рта в глотку) и переиначенное выражение «разевать глотку» не работает.

Но сколь ни тщится идиот,
Все околесицу несет.

И уж совсем не годится ругать людоеда идиотом, если стихи не умеешь писать и несешь околесицу, как обсуждаемые здесь поэты - людоеды, речью не владеющие, но все – таки не идиоты, помимо литературной деятельности, а совсем напротив, очень уважаемые и даже порядочные люди. Вот как о Кружкове  пишут ценители поэзии - «Сегодня исполняется 70 лет великому переводчику Григорию Кружкову. Именно с его помощью Киплинг стал автором самого известного в России цыганского хита, а некоторые стихи Роберта Фроста и Джона Донна по-русски зазвучали даже лучше, чем в оригинале». Вот оно – звучали, хит …а что звучало? Пук Идей? Ресторанный шмель Киплинга?
      И потому что людоед хоть и монстр, но не идиот. Все-таки ожидаешь, что Оден здесь говорит с достоинством, ибо он не монстр - переводчик и полагает, что хоть кто-то выражается не на языке идиота В. Топорова, написавшего в аналогичном опусе– «А из уст его слышна только жадная слюна», и в книжке опубликовал, и надпись написал, и эта поповская собака, видимо, дала ростки в переводной поэзии аж до этой публикации в ИЛ 1/17.

       Возвращаясь к прозаическому разделу в юбилейной подборке, хотелось бы понять, зачем там приложена глупая статья Филипа Ларкина, порочащая великого поэта -  «Что стало с Уистеном? »,  по стилю и идеям сильно напоминающая претензии к Бродскому, к его поэзии после отъезда в Америку.  Может в контексте порочащих поэзию Одена трудов этих двух с половиной поэтов? Кружкова, Пробштейна и Анны Курт. Может, чтобы в унисон к глупостям, которые  написал по поводу Бродского наш ученый литературовед  Пробштейн  в  упоминаемом  в этой горестной рецензии эссе выше? Цитируем эту глупость : «Хотя в своей лекции Бродский цитирует “Приношение Клио” Одена и приводит даже цитату из его стихотворения, не разделяя, однако, при этом почтения английского поэта к “Музе Времени” и почти игнорируя “милосердное молчание” Клио, как выразился Оден. Более того, отсекая цитату из Одена, Бродский сам манипулирует историей и стихотворением своего старшего друга, попадая тем самым в ловушку, которую английский поэт мудро обошел»

Ох, не любят Одена с Бродским, да и всю иностранную поэзию в «Иностранной Литературе».

alsit25: (alsit)
Здесь Пробштейн представил собственный подстрочный перевод этих пяти строчек (см. примечание Я.П.) Однако сам Бродский в английском оригинале, да и в переводе Касаткиной этому самому “dive“ посвящает целую страницу, где пишет, что это и не ресторанчик, и не кабачок, и не бар. «Автору безумно нравится это слово, хотя бы потому что он им раньше не пользовался». Понятно, что Касаткина должна была сказать «ресторанчик», поскольку привела перевод Сергеева параллельно -
Я сижу в ресторанчике
На Пятьдесят второй
Улице, в тусклом свете
Гибнут надежды умников
Бесчестного десятилетия
но Сергеев ошибся, ибо правильный перевод – забегаловка, а если закричать, амплифицируя, и не умея подобрать верное, сленговое, в данном случае слово, то это - «шалман», «рыгаловка » или, как и перевел муж поэта Ахмадулиной - Мессерер: « Казалось бы, чего проще: “Я сижу в одном из притонов / На Пятьдесят второй улице” (“Is it in one of the dives / On Fifty-second street”)».
Или другими словами, Пробштейн поправил в подстрочнике отсебятину Сергеева «в тусклом свете», но Оденом и Бродским пренебрег, как и его, Бродского, непонятыми Пробштейном доказательствами в другом месте. Так что все эти рассуждения стоят столько же, сколько тоже парадоксальные литературные измышления по разным поводам английской поэзии Г. Кружкова на основе собственных его переводов задним числом и той же левой ногой.
Все, так называемые, переводы этой подборки разобрать невозможно, ибо никакой желчи не хватит, но ряд из них оставить без благородной ярости нельзя и начнем мы с главного, может быть, в творчестве Одена стихотворения «Слова», где изложена его концепция мироздания, включая смысл и значение слова в Бытии.
Оригинальный текст и размышления об этом сонете можно прочесть здесь:
http://alsit25.livejournal.com/73642.html и http://alsit25.livejournal.com/73827.html
И вот что мы имеем с гуся в изложении ученого филолога Я. Пробштейна
Ян Эмильевич Пробштейн
Поэт, переводчик поэзии, литературовед, издатель. Кандидат филологических наук, доктор литературоведения [Ph. D.], профессор английской, американской литературы. Лауреат премии Габриэля Гарсиа Маркеса [2016].

Слова

На свет родится слово в предложенье,
Где истинна вещей первооснова,
Не речь — оратор в нас родит сомненье:
Для неправдивых слов у слов нет слова.

Первая строчка в трактовке как-то помельче, чем оригинальная – Мирозданье, (мир), возникает со сказанной фразой. Или прямо противоположно сказанному великим поэтом, что свет (мир) рождается в предложении или дословно:

Произнесенное предложение являет мир,
В котором все происходит по сказанному.
Мы сомневаемся в говорящем, но не в языке, который слышим,
(Ибо) у слов нет слов для слов лжи

Ложная и вторая строчка перевода, ибо истина переводчику не открылась. Как и третья безграмотная, ибо речь все-таки не оратор, оратор там - говорящий речью и ею владеющий, лучше, чем эти поэты журнала «Иностранная Литература».


Мы в синтаксис не в силах измененья
Внести — ни подлежащего иного,
Ни времени избрать, ни наклоненья, —
В идиллии нет веры, право слово.

Право слово, там написано вот что:

Синтаксически, впрочем, фраза должна быть понятна.
Подлежащее не поменяешь на полпути,
Не изменишь время, дабы ублажить слух:
Аркадские легенды ведь тоже неудачно кончились.

Полпути - это композиционная прелюдия к рыцарю на распутье, чуть дальше в стихотворении. Да и не простая здесь идиллия, а конкретная - Аркадская или рай до изгнания, одна из основных тем поэзии умного Одена, еще читавшего «Потерянный Рай» Мильтона, и которых эти топоровы не понимают совершенно, хотя сам Пробштейн понимает, что Топоров - это топорно или, как он деликатно пишет: «Оден представлен в томе БВЛ , в билингве В. Топорова, в которой весьма своевольные переводы петербургского переводчика можно хотя бы сверить с оригиналом , в билингве». Или там же - «Уистен Хью Оден. Собрание стихотворений //Сост., пред. и перевод В. Топорова. Помимо своеволия, у В. Топорова - виртуозная техника в сочетании с ограниченным мировоззрением обывателя, и это видно не только по переводам, но и по предисловию».

Это верно, но где там виртуозная техника, поэтический обыватель Пробштейн?

Видимо, под виртуозной техникой Пробштейн понимает умение переводить эквиритмично и рифмуя столбик. Т.е. благозвучность. Остальные признаки художественного произведения, поэтического текста, как - то композиция, образная система, метафорика, умение строить сравнение, характерная стилистика поэта и его словарь, сквозные образы всего творчества и т.п. – поэтическая школа и мировоззрение поэта сюда не входят. И тогда становятся понятны принципы, по которым творились эти тексты.

Продолжим сверку и мы:

Но стоит ли нам сплетничать все время,
Разве факт для нас не выдумка в лучшем случае,
Или стоит находить очарование в рифмующихся слогах,

пишет Оден, и сплетней он называет не досуг, пустое времяпровождение в писании гадких переводов, а нечто совсем иное, включая досуг и труды праведные, т.е. искусство, словесность и все остальное. Но наш поэт плетет всякую чепуху рифмами совсем дурными, ибо, что такое «громкая» рифма? И потому что рифма по определению и есть созвучие, «звучные рифмы», а не «громкие» на публику .

Так что же — выдумке мы факты предпочтем
И сплетнями заполним свой досуг
Иль громких рифм созвучия сплетем,

И, конечно, звуки рифм совсем не случайные, если верить Ахматовой, а звоночки ведущие поэта, голос Музы. А случайные или унылые ведут к чепухе или банальности. Строчка про факты у Одена, означает совершенно другое, чем сочиняет наш переводчик, там нет предпочтения одного другому, там сказано – в лучшем случае или в лучшем своем проявлении, т.е. то, что всякий факт тождественен выдумке, если выдумка это жизнь, бытие, а не банальность про «возвышающий обман». Однако, рифмующиеся слоги и то, что слева, выше Этики и низкой жизни фактов.

Где не судьба, но лишь случайный звук?
Так рыцарь на распутье роковом
Не может разорвать сомнений круг.

Тут судьба путается с опереточным роком, а Оден пишет, что танец, пантомима древних - тоже средство коммуникации. Сомневаясь, что Слово - единственное средство общения.

Итак, это не перевод Одена, а полная ахинея на уровне трудов топоровских без признаков какой – либо поэтической техники в той же степени, как и топоровской. Не мудрёное дело, что Пробштейн ею восхищен.

Посмотрим еще какой стишок из-под его пера, например «Монтень», и сравним два поэтических произведения. И тут, чтобы показать разницу, нужно прибегнуть к подстрочному переводу.
Оригинал здесь - http://alsit25.livejournal.com/32735.html

За окном библиотеки он мог видеть
Кроткий пейзаж в ужасе от грамматики
Города, где лепет был обязателен
И провинции, где заикание каралось смертью.

Пробштейн переводит это так, и на этот раз с искрометными рифмами и неуместными переносами, не к месту воспроизводя стиль Бродского, хотя Одена, действительно, надо при переводе стилизовать под Бродского, по большей части, но не всегда и умея это делать:
Он из библиотеки заоконный
Пейзаж видал, грамматикою в трепет
Поверженный: пусть в городе законный,
В провинции же был смертелен лепет.

Поскольку «видал», это «не видел», то возникает лингвистическая ассоциация - « я это видал в гробу в белых тапочках», даже если сам поэт заоконный, и если блюсти законы чтения пауз в конце строки. Однако, получилось парки лепетанье – в городе законен пейзаж, а в провинции не заикание, а лепет. Поэт запутался уже в первой строфе, не владея речью. А тут мысль простая - при властях принуждали к лести, а в свободных более или менее провинциях инакомыслящих гильотинировали. Хотя в реальности гильотинировали скорее в Париже. И тут же другая мысль, что Природа в ужасе от Просвещения, лечащего заикание.

Обильный край истощен. А всё
Из-за этих чопорных бесполых консерваторов.
Они начали революцию и дали
Плоти оружие, чтобы победить Книгу ( т.е. Библию)

Почему-то возникает ассоциация с беспорядками в Ливии или где-то там уже наших времен. Тем не менее, Оден продолжает обличать Монтеня такими словами Пробштейна:
Рос здоровяк, собой лишь поглощен:
Для революций консерватор нужен,
Чтоб Книгу победить, бесстрастный, он,
Оружье Плоти дал, хоть был недужен.

Откуда взялось дитя здоровое, это уму непостижимо, видимо, это образ обильного края, и почему он здоров и болен одновременно тоже непонятно, и надо читать всего Монтеня. Это, наверное, какой-то сарказм переводчика.

Но сейчас все разъяснится по законам писания сонетов, слово самому Монтеню:

Когда дьяволы управляют рассудительной дикостью,
Они срывают одежду с взрослого века донага,
Любовь должна вырасти из чувственного ребенка –
Сомнения становятся способом определения понятий,
Даже любовное письмо законней мессы
А лень (гедонизм т.е.) актом откровенного покаяния.


Вот откуда дитя взялось! А ведь Бродский учил поэтов, что самое главное это композиция! Хотя даже Кулле он ничему не научил. Тем не менее, вот что присочинил далее Пробштейн:

Коль бес вселился в одичавший разум,
То зрелый век разденет непременно,
Из чувств дитя любовь проклюнет разом,


Известно переводческое правило, (и просто поэзии – верные слова в верном порядке) безнаказанно переставлять слова нельзя, и поэтому «рассудительная дикость» и « одичавший разум» это не одно и то же. И по простой причине – Оден обличает Век Разума, а Пробштейн говорит, что Разум картезианский это вообще-то прогрессивно, но одичал он только сейчас в данном пейзаже заоконном.
Дитя – Любовь (так бы надо, раз уж извращаешь оригинал), это вроде хорошо, но чувственное дитя у Одена – это типа жертва педофилии, т.е. плохо для эпохи. Дитя здоровое для чувств этих должно созреть вместе с веком в здоровом пейзаже. А не быть чувственным уже в колыбели, полагает Оден. А развязное Пробштейна -- «проклюнет» из недр яйца вообще запутывает сонет бессвязным лепетом поэтического заики.

В сомненье будет ключ к определенью,
Литература — как Завет, священна,
Раскаяньем сочтут томленье ленью.

Финал прокомментировать трудно в силу полной бессвязности этих трех строчек. Ну, что значит, к примеру, это «томленье ленью»? И при чем тут Литература вообще? И, не подвергая сомнению, почему нельзя поклоняться Слову, как сам Оден, в стихотворении «Слова»? Или даже журналу «Иностранная Литература», где напечатана эта ахинея? Равно как и остальному лепету Пробштейна в этой подборке и всем переводном его творчестве.
К сожалению, здесь не место всерьез обсуждать это «анти-Монтеньевское» стихотворение Одена (но не Пробштейна), как и еще одно, парное в каком-то смысле к «Монтеню», а именно «Лютер», где утверждается, что «Истина жива Верой», и тоже дурно переведенное Пробштейном. Как и, например, цикл сонетов Одена ( см здесь - http://alsit25.livejournal.com/199769.html ), слава Богу в эту юбилейную подборку не вошедший. И пора перейти к другому постоянному автору поэтического раздела «Иностранной литературы» Г.М. Кружкову.
Григорий Михайлович Кружков
[р.1945]. Поэт, переводчик, литературовед. Лауреат премии «ИЛлюминатор» [2002], Государственной премии по литературе [2003], премии «Мастер» [2010], Бунинской премии [2010], премии имени А. И. Солженицына [2016], Почетный доктор Дублинского университета.

И к замечательному стихотворению Одена «Падение Рима», известному по сырому переводу профессионального поэта В. Кулле. Поглядим, как с ним справился мохнатый шмель, жужжа на переводческой воле вместе с остальными цыганами новой русской переводческий школы.
Закат Рима

Море в мол с размаху бьет;
Хлещет дождь, бродя на воле,
Поезд мокнет среди поля;
Прячется в пещерах сброд.

Сразу возникает вопрос – как поезд мог оказаться в древнем Риме? А секрет прост, бестолковый литератор не удосужился в словарь посмотреть и выбрать слово в контексте всего стихотворения, train [treɪn] - а) караван б) обоз

В бутиках — зевак битком;
Приставы в усердье грубом
Гонятся по сточным трубам
За несчастным должником.

После чего уже не удивляет этот самый бутик, в котором ритмическое ударение сползло, кажется, но гонки по сточным трубам, это уже триллер… да и не приставы, а фекальная, тьфу, фискальная полиция.

Самодельный чародей
В сон вгоняет жриц Венеры;
Мыловарам маловеры
Дарят новый пук идей.

И тут кульминация всего переводного творчества Одена на несчастный русский язык…что ни слово, то перл повапленный и пук идей, а у Одена крайне забавная строфа без мыловаров. Откуда они вообще появились и зачем?

Private rites of magic send
The temple prostitutes to sleep;
All the literati keep
An imaginary friend.

В подстрочном переводе – интимные ритуалы магии отсылают / храмовых проституток спать / все литераторы при воображаемом дружке. Конечно, фрэндом может быть и проститутка, но, скорее всего, здесь намек на пол иной, если уж кому интересны интимные ритуалы из биографии поэта и римских оргий поэтов тех времен. Однако, «самодельный чародей», это уже Буратино в самодельной поэзии Кружкова.

Раздражительный Катон
Умирает, как философ;
Для бунтующих матросов
Плата и харчи — закон.

То, что Катон умер, как философ, это факт биографии Катона, а Оден пишет, что:
alsit25: (alsit)
.
Второй подзаголовок взят из поэтического выражения в подборке стихотворений У. Одена, которой «Иностранная Литература» за номером 1 за 2017 год (http://magazines.russ.ru/inostran/2017/1) отметила юбилей великого поэта, последнего гения в английской поэзии, поэта, перед которым преклонялся другой последний великий поэт поэзии русской, поэтому публикация эта «омаж» и ему. Ибо великим он стал в тот момент, по свидетельству его самого, когда прочел всего лишь одну строчку в подборке бездарных переводов в сборнике, привезенном ему в Норенскую И. Ефимовым от А.Сергеева. Вот здесь: «Я помню, как сидел в маленькой избе, глядя через квадратное, размером с иллюминатор, окно на мокрую, топкую дорогу с бродящими по ней курами, наполовину веря тому, что я только что прочёл… Я просто отказывался верить, что ещё в 1939 году английский поэт сказал: «Время… боготворит язык», а мир остался прежним».

Но это были первые попытки переводов Одена. Прошло время, и за Одена взялся поэт совершенно безграмотный и глупый – известный скандалист В. Л.Топоров, издав первую обстоятельную книгу Избранного. С тех пор переводили его много, но как-то… От поэтов разных - того же А. Сергеева до В. Кулле или до никому неизвестного И.Сибирянина со стихи.ру. И вот за Одена взялись два профессионала русского перевода и постоянных автора «Иностранной Литературы».

И создается впечатление, что покойный Топоров продолжает порочить поэзию Одена в частности, и западно-европейскую поэзию в целом.

В упомянутом номере ИЛ также представлены различные эссе об Одене, что с точки зрения просветительской представляет очевидный интерес, но, поскольку поэт в первую очередь интересен стихами, то мы ими и займемся. Не зря же старались два осла просвещения – Кружков и Пробштейн, авторы новых переводов из Одена.

Тем не менее, начнем с эссе Пробштейна об Одене «Парадоксы Одена»,
ибо там, как нам кажется, можно найти ключ к прочтению Одена этими парадоксальными литераторами. Вот это место, говорящее об абсолютном отсутствии поэтического слуха у нашего переводчика уже на уровне подстрочника, цитата из Пробштейна:

Так, в стихотворении “1 сентября 1939 года”, посвященном началу Второй мировой войны, изменилась не только топонимика, причем, как верно подметил в своей лекции-разборе этого стихотворения Иосиф Бродский, “ресторанчик на Пятьдесят второй улице” указывает не только на место, но и на то, что в то время там был центр джазовой музыки, причем синкопированные ритмы проникли и в стих Одена, а сам выбор лексики: “dive“, чисто американское слово для ресторанчика, скорее бара, говорит еще и о безошибочном слухе Одена. Правда, Бродский делает весьма бездоказательные выводы о том, что именно интерес к американскому языку и заставил Одена перебраться в Новый Свет . Гораздо важнее - противопоставление беспечного кабачка (и людей в нем) тревоге поэта: “Я сижу в одном из кабачков / На улице Пятьдесят второй / Не уверен в себе, испуган / Пока гибнут умные надежды / Бесчестного, низкого десятилетия”

Profile

alsit25: (Default)
alsit25

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 45 6 7 8
9 10 11 12 1314 15
1617 18 1920 2122
23242526272829
3031     

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 22nd, 2017 08:49 am
Powered by Dreamwidth Studios