alsit25: (alsit)
Сердце свое, что лежало близ тела,
Я на ладонь положил неумело.

Смотрел, как смотрят совсем без корысти
На горстку песка или же листья.

Робко смотрел я, пристальным взглядом,
Словно на смерть, когда она рядом.

Душа, шевелясь, прозревала убого,
Мечтою живя и жизнью немного.
alsit25: (alsit)
Жаворонок у Врат Небесных

Но хватит этого! Ах, Гамлет, ты умен,
Преступник опытный, скрывавший преступленья
И путая гонителей своих. Убийцы запах
Имеет свойство приставать к убийце,
И заставляет медлить, а в конце сбивая с толку.
И пусть по этой комнате ты ходишь,
И ищешь выход, но не можешь выйти в эту дверь
Пускай и широко открыта, за нею тень стоит, слуга,
Которому знать не дано, что он тюремщик твой,
Но ждет он с наслажденьем. Вернись, затравленный, к столу
И к стулу, и к бумаге, к ручке и чернилам,
Которые клеймят побег и преступленье.
Ведь здесь описаны твои шаги, как Гамлета убил ты –
Иль скажем так – убит давным - давно,
Твоих друзей доподлинным деяньем,
И красномордый конюх, Карл и прочие, пока
Ты наблюдал, желая неохотно
Чтоб надоевшие друзья, в конце концов убрались.
Да и теперь, когда к затменью близки часы, похорони
Труп принца или же найди ему могилу глубже.
Чтоб смрад не разлагал минуты пробужденья,
Иль просто прогони его, очистив сновиденья угрызений.

И нужды нет листать в следах когтей страницы,
Перебирая лабиринт моих раздумий,
Чтобы узнать, что я в трудах полночных
Стал представителем, слугой моих врагов,
От них воспринял, способнейший из подопечных
Их совершенное, прекраснейшеe зло. И часто
Часы шли за часами, я же ловушку слов неутомимо прял,
Знакомых вроде бы, и трогавших воспоминанья.
Конечно, на пути встречались мне лжецы
Которые их первыми произносили, я стал их обезьяной.
Метаморфозы, которые предполагает человек достичь
Будут достигнуты, но не превысят амплитуды
Пределов самого себя, который им хозяин.
А Гамлета слова мир целый кружат, когда слова Горацио убоги,
Но и прибавив к ним всех дураков, которых слушал он
В его дурной, беспутной жизни. В их защиту
Его пронзительные выпады случались. И чужак,
Который вдруг прочет мои труды без подготовки
Вполне возможно сможет заключить,
Что я был Гамлету озлобленным врагом. И если
Мои изобличенья зависимы, фигуры речи только
Пустой риторики, коварный силлогизм адвоката,
Который выстроить сумел отличную защиту,
Ложный удар, и к общему приправу,
Пролог к атаке - где они теперь,
Слова без оговорок, и без риторики сужденья фактов
И истины, где эти все защиты и атаки?
И если семьдесят безмолвных лет пришли к концу
И вот он я, изобличавший принца,
Когда я славить должен был его. И в возрасте Мафусаила?
Но не сегодня, да и никогда за эти все потерянные годы
Разве сказать я смог, что было в этом самом принце,
Что так меня к нему тянуло, что призрак делало его
Столь дорогим. Возможно, в глубине моей души
Столь лицемерной, его я ненавидел, особенно когда
Лишился дара речи, и крыть его хотел последними словами.
Ну, нет! Хоть слово другу! Грош нищему подай!
Зверю полей хотя б ошметок мяса,
Или же чудищу морей! Где он сейчас?
Все потому что спал я, Господи мой боже, и предавал.
Теперь за рыбой он охотится в глубинах океана,
Или становится с его ужасной мощью пятью зверьми,
Кто сторожат разъятую руину короля, кто звался – Кроткий,
Пока часы травили миг отчаянья.
Он иногда берет в оруженосцы деревца, и травы
По слухам соглядатаи ему. И мыши, говорят, его шпионы.
Но есть другие дерева, которых Клык купил, другие звери,
Скалы и птицы, и насекомые, и люди.
Война мерцает впереди, как неожиданное пламя
На высохших полях, то здесь, то там взрываясь,
По всей земле, на небесах и в море, когда идет он
С мечом воздетым и под мрачными волнами.
Так раненное сердце подбивает сумму,
И мир потерян, тем не мене. Две горсти королей ,
Десяток их уже в руках Господних,
Кто держит королей в своих руках. И первый - Гамлет
( Мне надо бы сказать принц Кроткий), а потом и Клавдий –
Но эти два не в счет – а следом, кто чтил меня –
И Фортинбрасы первый и второй, и Джон, который
Позднее умер в Палестине, и этот Петр Рыжий,
И Яков, правивший не больше года, и с тем же именем король,
Тот, кто епископов потряс, желанье изъявив
Быть похороненным в огромной винной бочке,
И Вулфстан, затевавший гонки, и который пал
Столкнувшись с пушкой шведской. И господин мой
Александр, кто правит ныне, по божьему соизволенью –
Десятку королей служил я, не утруждаясь и, скорее, по сужденью.
Благодаренье богу, маленькая Дания за человеческую жизнь
Сподобилась на многих королей. Все коронованы законно.
Для них трудился я, мне в помощь был великий царь Христос,
И все же, некоронованный король, мой милый Гамлет,
Теперь лежащий в склепе Эльсинора,
Уже все милости обрел, но ждет ловчее плату –
Суд человеческий и справедливость. Я же
Пожертвовав женою и ребенком, и даже Иисусом иногда,
Я призраку служу, за хладную кровать вельможи,
И власть, которою король дает министру своему,
Который, впрочем, более почетен, чем достоин,
Не только для трудов во благо, но чтобы говорить с властями
И если не в деяниях сегодня, для того чтоб
Стереть прошедшее и выправить несправедливость.
История лежит в архивах, и вычещена тщательно метлой,
И книга прочтена и позабыта.
Как мне отметить медленное разрушенье,
Которым время отмечает или же в мозгах людей
Находится пьянчуга этот? В потоке льда
Священного срастанья лет, ледник норвежский
Сносит дома, основы сотрясает,
Вздымает и корежит стены, так что возможно окнам
Глядеть на горы рядом и на вечно старый дом
По странной прихоти одновременно новый.
Когда кулак сжимается, трещат и рвутся рамы.
Порог глядит на дол, а жители долины
Сереют под везде летящей пылью,
Встречая призрак им давно знакомый.
Поток вздымается, подходит к двери и карнизу,
Оставив балку для мемориала и кургана,
Намек на холмик, и потом забвенье и забвенье.
И все уносится рекой жестокой.
И вот в последние мгновенья, с последними словами
Свеча мятется, отражая мою душу, я встаю
Беру накидку у слуги, и следую за ним,
За факелом его спиралями тропинок к замку,
Чтобы испить ночной, спокойный воздух.
Я затаил дыхание, и полная луна лучами
Миропомазала горгульи и перила
У балюстрады, в месте мне известном,
У внешних стен дворца – Бернардо!
Ты там стоишь, пока мы ожидаем полночный звон –
И там мы говорим о страшных деяньях дня!
И Гамлет, ты та тень, когда отцовский призрак
Вдруг появляется, вы удаляетесь к стене отвесной
Чтоб посоветоваться скрытно.
Парк за стеной под лунным светом благотворен,
Отбрасывали тени далеко деревья,
Ибо луна клонилась к горизонту. Кто объяснит, какое сердце
Вберет легко в себя недолговечность блага?
Или отыщет робкую весну, источник счастья?
И, птица, хоть милосердие твое не слышал поначалу,
Но ночь от пенья твоего намного стала благозвучней,
Ибо и в первой ноте красота иных звучала —
Фиалка, балансируя на грани восхожденья.
Ты пел в тени недолго у ступенек,
Как будто бы себе, потом взлетел над сценой
На жёрдочку иную и во мраке пел там,
И, обогнув луну, взлетел к высотам,
И снова пел, когда из леса олень огромный появился,
С ветвистыми рогами, приблизился под лунным светом
И осмотрелся, как король, потом исчез во мраке.
Когда я подходил к ступеням, моей руки коснулась птица.
alsit25: (alsit)
За пределами Скифии

Слышать моего пастуха, это словно
Слушать философа чуждой секты,
Который описывает родину на дальней границе Скифии,
Около входа в ад, видеть поле боя,
Окаймлённое горами, лежащими между горизонтами.
С мятущимися двусмысленными знаменами, сбитое с толку
Закоулками и поворотами, когда воин крадется
И вдруг сталкивается лицом к лицу с самим собой - или
С тем, кого покажет ему зеркало в сумерках, и не колеблясь,
Друг или враг, не предлагает выбора,
Но вскакивает и разит, и, тычась у трупа,
Продолжает взбираться по кривым ступеням, минуя сотни дверей,
Коридоров, аллей, туннелей и безумных комнат
Кривых или вверх ногами, с окнами
Для людей, которые ходят по потолку,
Они дерутся ночью и дерутся во мраке,
Они дерутся во сне, но больше в мечтах,
И, когда знамя меняется, я вижу, как они разбегаются,
Перегруппировываются - как в шахматах
Фигуры, по капризу или неизвестному игрокам закону,
Вдруг меняют цвет, слон становится ладьей,
Они маневрируют искусно, чтобы защитить короля
Или грозят врагу, и сами могут вмиг
Ему врагами стать, отравленными тайно и жестоко,
Как если б пешка или же король
Надежно и вдали от битвы защищены втройне,
И взор подняв, проснувшись, защитников вдруг видит
Вдруг измененными, готовыми убить.
Словно игрок, играя черным или белым цветом,
И в средине каверзного замысла, ведущего к развязке,
Находит по другую сторону доски себя,
Обет дающим пренебречь обетом, а может быть
Ему весть принесли (или же болью отозвалось в голове)
Что правила переменились, или их снова нет навечно,
Что цель игры - потеря человека, и гибель короля
Неслыханный триумф – и так он к делу переходит,
Пока иная льгота не сотрясла его. И посему
Густ аромат предательства здесь, в этом месте,
Вины и сожалений запах.
Но иногда они играют
В игру с названием – Маски Иуды и Иисуса,
( И если зренье мне не изменяет) где тысячи дверей
В огромном цирке, огромном, словно в гору вход
И все друг друга супротив, кривы или лицом друг к другу –
И связаны подземными туннелями как будто,
И им благодаря, пересекаются безумными путями
И принимая образ Иисуса или же Иуды,
И должен выбрать одного игрок. Но по приказу
Тот, кто под маской Иисуса, срывает капюшон
И обнажается хорьковое лицо Иуды,
Или же Иуда маску мерзкую срывает
И улыбается в блаженстве. И тот, кто на плите надгробной
Сидит, им задает вопросы, когда игру он судит:
« Кто в эту дверь сейчас войдет?
« Христос, Христос»! « А вот неверно»!
Игрок трепещет иногда и замирает.
Стражи его уводят, он поднимает очи
К толпе кричащей, в амфитеатре этом,
Толпа его не видит или видит, поскольку продолжается игра
Без перерывов, и двери хлопают все время.
Ответ получен. Маски сорваны с лица.
Но иногда, случайно, труба герольда плачет,
И сокрушая все другие звуки: « Иуду выбрал человек»!
И эхо рикошетом: « Иисуса! Иисуса»!
По всей арене, громко или тихо,
Скуля или угрюмо, благоговейно или злобно.
Сгруппировавшись иль поодиночке, как в оркестре
Горячих гончих в полном эхом доле.
И стражи окружают бедолагу, и запасной игрок
Из проклинающих, хохочущих рядов спешит вступить в игру,
Или его уже за ноги тащат, ибо
Цена участия в ней поздно или рано – игра с самим собой.

И далеко ли человек ушел от зверя
( Который со времен Эдема незаметен, хотя невинность
Давно не означает связи их обоих). Под гладкой кожей
Руки любовника, ремесленника или же поэта
И вижу когти, клык во рту девицы,
Смеющейся влюбленному мальчишке,
Но иногда они, нагие, содрогаясь, видят
Как шерсть растет на их костях и ступни раздвоились.
Или безумцы вновь детей себе желают,
Бегут по коридорам там, где стены полны
Бумагами, где утверждается рождение вне брака,
И в ужасе крича: « Отец! Отец!», в ответ же
Дурацкий гомон обезьян или медведей.
А что же Бог? Что этот Бог, который
Записывает все, не проклиная, не жалея?
Он пишет, пишет, комментариев не оставляя,
В его глазах все преступленья мира, ну а руки
Отягощенные вердиктом неподвижны, как горы помавают.
Меж них ты принца не найдешь, благословляющего землю
Воздетою рукой, или святой стопы коснувшись.

Потом Горячка Зеркала и Тошнота Часов,
И испещряет скифская луна крыши жилищ их,
Внутри которых сбираются безумцы, разводя руками,
Кружатся, как коты, чтобы поймать самих себя же,
Где были лишь мгновение тому, или же к зеркалу крадутся,
Садятся и хватают зеркало, чтоб сохранилось отраженье,
Или бегут его на улицах – и где торговцы
Везде стоят под скифским лунным и порочным светом,
Крича «Часы! Часы!», а за окошками часовщики
Сосредоточены, клонясь к своим столам,
Кишки распутывают и укладывают их,
На части рвут, к глазам подносят, чтобы лучше видеть.
alsit25: (alsit)
Философия земли

Итак, я пребываю в мире
С иллюзией из прошлого, и с теми, кто говорит о ней,
И если еще мне нелегко встречать их,
Когда сюда приходят, то не гоню хоть,
И даже иногда любезно привечаю в моем доме,
Сажаю их за стол и выпиваю с ними
Горчайшее вино. Но есть один,
И грубый, словно скалы, в которых он живет, и с мраком
Что льет из уст его, с которым не заключу ни пакта,
Ни на минуту перемирия. Его звериный образ
Как сфинкс сверлит мой мозг. Вот, например, вчера
Когда я в Фортнесс ехал, лошадей копыта
Баюкали мою задумчивую душу,
Ввергая в сон возможности блаженства,
Видение взорвало вдруг мой сон –
Ряд виселиц в Господнем Граде.
Огонь затрепетал в мозгу и море содрогнулось.
Часто тот каркающий голос, как грачиный,
Звенит в ушах. А раз в ночном кошмаре видел
Как жаворонок мертвый у лестницы лежит
Небесной. И я проснулся, плача. И более того,
Смутили разум грязные мыслишки. Если Гамлет,
Моля пустить его в Дом Бога, встретил
Слугу с ухмылкой и Полонио лицом?
Или увидел на высоком троне Клыка фигуру?
И если зеленый монстр шагает вечно в море,
Или разит все зрящие глаза в великом доме,
Или же волком преследует другого волка на холме,
Могу назвать я монстра другом, иль нужно мне признать,
Что навсегда потерян для меня и мира,
Оставив в зеркале кривом немного отражений,
Чтоб скрежетали мы зубами на краю? То, что слетело
Из грязных уст седого пастуха, меня преобразило.
Чему я научился? Я не могу сказать.
Ученье? Это слово для описанья смерти логики, наверно?
Ба! И этот Амлет просто случай
Не только очевидной, равнодушной речи
Но также глупого ума, который историю воспринимает,
Как мальчик дом игрушечный, чьи части
Он переставляет, чтоб сделать образец получше
За час до сна.
И иногда я думаю, что вижу
Подобие бродяги или охотника за истиной в погоне
Кто соблазнен пятью страстями тела или духа
И в чьих владеньях интеллект
Выслеживает и ересиарха, и тирана,
Сражаясь, словно с ангелом Иаков.
Ты скажешь время узурпаторов пришло? И это важно?
Что враг велик? Он как колонна мрака
Меж вечностью стоит и нашими глазами.
И, словно ночь, скрывает преступленья, так кислота
Железо ест, и известь сжигает плоть нам до костей,
И как костер, сны превращает в пепел. И все это
Так просто в сущности. Шаблоны всех поэтов,
И даже просто оправдание времен -
На этих двух примерах, помимо нерассказанных историй
Всех воплощений или воскрешений
Его, и в ком христианин философ наконец
Найти сумеет утешение. Но смысл в чем тогда
Той бесконечной, окаянной болтовни часов,
Или они висели, чтобы в историю добавилось приправы –
В траве, в крови и в небесах – веселый беспорядокkok
Сверчков и псов в бесовском хороводе,
Глаза, как стрелки, как приливы, солнца, луны
И горы осыпаются, словно песок в часах?
И скрытный в ранах добавляет нам безумства.
Сражение, мерцающее в мире,
Когда трава горит или дрова
Становятся пожаром, здесь и где - то,
Касаясь атома далекого и рябью
Расходится из котловины бытия,
Сердец людей – нет, из одного лишь сердца
( Поскольку имя мы назвали) - из разума, из сердца, из души,
Таинственной, запутанной, разнообразной,
Полной величием и мраком. Словно суть,
Которая рассматривает время, как темницу сути,
И жаждет быть, как кто - то хорошо сказал,
Царем пространства бесконечного – Кто? Гамлет!
Подумать только – разрешил я миллиону слов
Висеть на черепе моем, словно мышам летучим на камнях пещеры,
Но сада не нашел для легкокрылых птиц,
Чтоб уберечь от ветра времени, часов и лет.
И, наконец, после твоих метаморфоз
Ты снова появился, Гамлет, и после странствий
Таких окольных, что я и ты уже совсем не те
Кем были. Расскажи мне, что думаешь об общем нашем
Враге, о нашем друге, старом Ворчуне?

Не правда ли, он обладает даром речи? Но вот, завтра
Не стоит ли послать его обратно в Виттенберг
Чтоб стал хоть философии магистром.
(С тех пор, как Фауст продал душу Сатане там,
Все учреждение не боле и не мене
Чем ряд кивающих голов?) Конец! Как я сказал.
Однажды вылупилась из яйца метафора,
Идет и говорит, как и любая птица
И чушь прекрасную несет, что и присуща ей,
Ну, вот и хорошо. Тогда какой же он философ?
( Как Фауст у Аристотелевского алтаря?)
Конечно, в его терминологии элементарная земля.
Но пользы что, скажите, от философии такой
Для человека с именем Горацио?
И польза? И не сам ли я земля? Не сам ли прах я?
Отец мой воздух был? Обедал я на солнечном луче холодном?
Фекалии мои, как ангелов навоз, совсем не пахнут?
Я недостаточно смотрел на землю? Но известно
Что черви жрут и Гамлета, и Йорика уже,
И нас всех тоже. Но как насчет работы на земле
В высоком смысле, здесь и в этой жизни?
Раз сказано – из праха мы произошли и в прах вернемся,
Нам так внушили. Но праху прах кричит,
Они друг друга вожделеют, как разлученные служители любви,
Да и шпиона должно нам послать, чтобы шпионил
В обещанной стране своим питомцам, И пред входом
Они должны испить в пустыне их блужданий,
Чтобы самим не стать пустыней.
Душа и разум соглашатели, и это -
Закон земли и философии, и праха.
И в соответствии с законом этим царь Александр
(Как говорят) мог просверлить любую дырку в бочке,
А Гамлет с ним же мог уплыть далеко
За берега возможностей … Но нет!
Нет, в эти гавани, и только. В нем
С презреньем отвергался принцип - Был
Для Мог - Бы, Должен - Быть, который
Учитель Александра вывел в бочке у соседа.
Наши философы земли, возможно? Как же!
И все дороги к Риму нас ведут – и предсказание сивиллы,
Что в Гамлете - Яйце Дичь - Амлет спит.
«Шалтай – Болтай проклюнется, когда настанет время.
Ибо великая душа неумолимо жаждет с трудом заполнить
Возможностей своих пустоты»…
Друг! Ты у могилы Йорика был явно же пророком,
Когда вещал о том, к чему придём.

Мои же мысли в тоже время, которых жезл благоговения касался,
Одним вопросам задавались - мы слышим пастуха из Фортнесса еще?
Или же он всего лишь грязный рот,
Чтоб эхом отвечать другому рту иль многим за спиною,
Когда и впрямь он намекал, пока у самого истока –
Подобно мухам, которых прах безжизненный плодит -
Сама земля не начала шептать слова.
И их услышали в какой - то роще
Охотник, дровосек, или бродячий бард,
Той ночью их сказали у костра,
И в ночь потом в лесу произносили.
И дальше, множа окружности костров, пока
Они не разошлись до всех пределов света,
И там с подмостков тех же самых не вернулись в центр,
Детей подменивая эльфами уже, и перевоплощая все, чего коснутся?
alsit25: (alsit)
Партер Карла

Карла партер, что ад, он где - то рядом,
Да и везде, под гладкою дорогой,
Стоит на кольях острых и подобных кольям,
Которыми пронзить вампира сердце можно.
Мой Бог! Сын и Отец и Дух Святой,
Клянусь, не верю лживой логике. И все же,
Тот сын земли, коровниц соблазнитель,
И шлюхи с острыми ногтями, которую он завалил в стогу,
Тот самый, кто прокукарекал: « Когда козел помёр,
И брат ее на время отлучился в бордель парижский,
Ума хватило мне, чтоб шлюху завалить на спину…».
И все же абстрактный человек, тот человек, который
Мне душу пожелал соорудить,
Тот человек, кто вне себя бывал, кто жил однажды
Вне времени и дружбы.… Ба, игрок,
А может того хуже – гнусный автор мелодрамы,
И кто актеров предпочел, и кто, чем дело делать
Действует (Прости мне, Гамлет) – кто, когда весь мир его горел,
Рвал струны апофегм
Искусства действовать спокойно, но любил
Больше всего напыщенную речь, ну, скажем, про Гекубу,
Когда ее глаза напоминали дырявые бочонки слез.
А сам предпочитал он роль, которая давала
Пространство, иль выкрикивать бессмысленно слова –
Роль сумасшедшего, к примеру. Или, вот,
Всей труппой управлять, склонить врага
Взять в драме роль, которую он сам придумал,
В которой и ты сам, отринувший себя в кулисах,
Все подсказав, и срежиссировав и обустроив.
Ты пальцем в него ткнешь и крикнешь:
« Ты пойман, негодяй» - партер же бьет в ладоши,
А то застынет, и поймет твою смертельную проблему,
Как драму, как театр. И все, что происходит
Нам обещает много. Вот же – отец отравлен,
Шлюхой стала мать, и королевство
Захвачено безумным принцем. И мститель, роль твоя.
«Театр»? Театр главное! Но жизнь твоя – расплата.
Жизнь продолжается, но явно избегая
Обычного, пока ты жадно клонишь ухо,
Чтобы довольный голос Аристотеля услышать,
Иль одного из комментаторов его, и кто б он ни был,
Христианин, француз иль мавр - кто утверждает
Трагедию, как лучшую из имитаций,
В последнем акте требуя расплаты
Чем больше – лучше. «Мне слезы проглотить, иль крокодила»?
Но ты любил Горацио, кто верным спаниелем был тебе …
Прости мне, Гамлет, я сведу конец ,
Не полагаясь боле на сердечность,
Энтузиазм и дружбу, интерес…
Все это значимей, чем те актеры, и которых
Пригрел давно ты, сам актер, и сам художник. Ибо,
Коль ищешь ты себя, то в зеркало взгляни,
На зеркало пенять чего, когда кривая рожа?
«Скажи мне, Карл, Ты сам хоть в это веришь? —
Вопросы веры не уместны здесь».
И Карл? И Карл? Он ходит
Подобно лису в клетке. Карл у окна
Глядит, как кормят поросят, пока он варит
Интриги, чтобы на пьедестал вернуться при дворе,
С которого не так давно он соскользнул,
Когда его локтями оттеснили.
И там уже его шпионы. Он возвратится,
Если конечно его преемник, кто тоже Карл,
(За исключением уменья говорить, подобно мне,
Тишайший человек, везде желанный
В натянутых петельках на траве
Или на ветках, или в замышляемых подлогах,
Чтобы друзей поймать на мятеже) не доберется
До Карла первым, вооружась старинным правом,
Законно и по - рыцарски главу ему снесет.
Я больше верю в лицезренье Карла
Чем думаю, что он ему капканы ставит.
Но он вернется без сомненья, снова станет
Он прежним Карлом, будучи таким, вернется
Попировать с одним Горацио, который знает,
Что был однажды другом человеку, кто звался Гамлет,
И этот человек, души огромной и ума,
Был язвой честолюбья поражен. И да, увы,
Потеря трона его часто угнетала,
И если пренебрежение саднило сильно,
Он мог ответить, развернувшись и разить,
Пока великая душа рвалась из клетки
И страдая….
alsit25: (alsit)
Возвращение

На колесе распято тело, а сердце каждый день
Стрела пронзает, это стреляет лучник – время.
А разум пытка призрачная мучит
И в самом потаенном кабинете, так, что душа готова наконец
Мчать к своему последнему суду. А я опять
Вернулся в Фортнесс, хоть и клялся,
Что никогда не совершу такое. Два года миновали
С тех пор, когда сидел я у костра, внимая пастуха рассказу,
Мне на лицо наброшена одежда,
Лишая силы. И Бирн, мой бейлиф, мертв,
Украден лихорадкой, его итог подбит, но и прощен заимодавцем,
Теперь он стоит столько же, сколько другие, кто постарше,
Молчит, как Авраам. Его малышка дочь
По коридорам бегает и просит сказок.
А мне зачем их знать? Его жена младая,
Которой горе тени наложило под глазами, и чуть у рта,
Недвижимостью всею управляет, пусть так и будет.
И голос ее тих, но все идет как должно.
Дурак был Бирн, раз умереть решился, но чаша переполнилась уже.
А сколько дурачков живут, и чуть желают
То слабых вздохов, то теней, как света,
От птицы прянувшей - все то, что Бирн желал,
И строил. А дитя опять потребовало сказку.

— Жил был однажды монстр, из моря восстававший,
И из зеленой бороды вытряхивая соль.
Ты хочешь, чтоб о нем тебе я рассказал?

Она помчалась к матери поведать
Про старика, кто говорит глазами,
А губы сомкнуты его. Пусть не боится,
Уйду я завтра. И не узнаю,
Что принесло меня сюда. Когда бы жив был Бирн,
Чтоб провести меня ко квохчущему входу,
К иному голосу, куда - нибудь еще, и если есть такое
Вне сна (И если мертв мой Бирн наверняка,
Должны же быть проводники другие, и которых,
Когда прижать, покажут мне тропу) нет, право,
Не время мне за ним. И протестующие, старческие кости
В нужде возможно превозмочь, но старческий, коварный разум
Мне говорит, что сам я тайна,
Что тайн не боле на холме,
Чем те, что скрыты в сердце.
— Принеси, слуга,
Бокал вина, пожалуйста, бумагу и чернила.

Малышка же, за дверью прячась, в щель глядит,
Пусть взгляд мой не страшит тебя. И только потому,
Что друг однажды поручил мне дело
И я его не завершил.

( Она умчалась).
Но правда, должен ли себя корить
Что я не сделал то, что должен был я сделать,
Иль сделать как - то по - другому дело это,
Хотя бы на песчинку весом боле, и получше,
То изменило бы хоть что? И разве цель моя –
И если это целью было впрямь – недостижима?
«И если впрямь…» . Иль может все - таки была другая цель,
Но скрытая в словах и формах,
Которая влекла меня сюда? Признайся, цель
Была совсем не Гамлет, а Горацио, который
Все эти раны сам себе нанес,
И он найдет того, кто спросит только: « Другу
Ты отдал долг? …», нет, лишь себе, и в свете
Того, кем друг великий был,
О чем один ты знаешь в мире – философом
И человеком? Наверняка, при всем усердии его
Искать в сердцах пути прямые и кривые
И тех, которые болтают, скачут речью,
Что боле или мене и есть возможности людей,
И, зная суть твою, Горацио, и адекватно
Свою, в своей еще непостижимой пустоте,
То мог бы он, в надежде на неправый суд
Людей и обстоятельств, тебя отправить
Ловить фосфоресцирующий свет, всегда бегущий
И далее, чем этот Тулий возможностей, пока он..?
Ах, милый друг, уловку прозреваю,
Которую любовь тебе вложила в душу
В агонии твоей, в последний миг, когда истек песок.
В моей руке была отрава, ты замысел осмыслил мой,
Когда я говорил, ты знал мое решенье -
Неумолимое желанье смерти. И только лишь одна мольба
Ослабит эту мою волю – последний крик о помощи тебе,
Чтоб охранял я честь твою и имя.
Убил ли я его расчетами своими? Да нет, я рассчитал
Баланс души, которую и страсти не изменят
( Хотя и страсть по - своему правдива). Рану,
Глядя на замысел, нельзя уже зашить
В самом конце его; невинный умер
С виной, погасшей в этой гневной печке,
И в юности свой он был подобен вору,
Таща подальше сны свои. И имя, славу, честь,
Все что осталось от него по достиженьи цели.
Определенно недооцененным, но хватило
Для крика громкого его, все было в этом крике,
И точно так же (Прости, Господь, за это допущенье)
Некий Горацио кричит, ничтожный в этом мире.
Кто шесть и пятьдесят годов мгновеньями стоял
У вечности фиордов и утесов скорби,
У очертаний их, и у заливов, и у бездн.
И все ж теперь, как вспоминаю, был дол один
Покрытый дымкой, выраженье
На умирающем лице, мне непостижное совсем,
И затаенное, но понимаю, что говорило
Мне не о Гамлете, но о Горацио, самом себе –
В словах, и славя наслажденье в смерти, и в движенье,
Как жизнь сама, и утверждая целью жизнь
Без нужды достиженья цели за счет бессмертья феникса и без
Ненужных пауз снов, или всех этих трюков в римских банях.
В надежде впрямь, что жизненный поток меня поймет
И даст причины, чтоб дышал я впредь.
В значении «Живи!» когда сказал: « Живи ради меня» и я живу,
В значении: «Живи, Горацио, и будь самим собой»!
Я не поверю что такой, как Гамлет,
Предпочитая смерть, для собственной, мне неизвестной цели,
Мог друга осудить на эту ненавистную темницу,
Которой сам бежал. Не слишком ли умен я?
И честное перо, дитя гуся, и брызгает, и чуть плетётся,
Как мул по пыльным тропам. И уносят сумрачные лапы
Все очертания вещей вокруг. И скоро архи -вор, ночь, все поглотит,
Поглядывая на меня. С недавних пор он все беспечней,
Все чаще чувствую на горле его пальцы.
Дитяти больше я не слышу, но спит ли, сомневаюсь
И, словно призрак, у двери слуга.

— Друг, принеси свечу, потом иди на ужин.
А я – и маковой росинки, пока до дна чернильного колодца не дойду,
Я приговор ищу…

И в чем виновен,
Когда его слова, лишаясь жизни, скрывали тайный смысл,
Что уводил меня от существа их явного значенья?
Я не такой, как принц, совсем не аналитик
Власти реальности и вероятного, того
Что в этом лживом месте происходит. Я был собой
И делал то, что должно, чего б он тайно ни желал,
И был я друг ему, насколько другом быть возможно,
И он моим, по-своему. И оба мы – мы связны обетом
Ища секретной цели, будь то любовь иль месть –
Как принято оценивать погибель – оба мы погибли,
И что тогда существенно, когда не это?
Я погребаю самобичевание, но вот же тварь морская
В зеленом море, или разящая убийственным мечом
Глаза Господни, и кричит: « Я другом был тебе,
Смотри кем стал я, но потому что предал ты меня.
Как объяснить вот эти превращенья зверя, как они возникли
Из строгой жизни христианина принца,
Взыскавшего бессмертия получше,
И я прощу тебя — Но что еще так важно?
Мое служение десятку датских королей,
Пусть сильным людям, но ведь смертным?
Что был я дипломатом западу и югу?
Что правил я людьми (И Бог тому судья,)
Но справедливо, милосердно? Друг мой Гамлет
Так поступавший, хвалу не требует совсем.
Однажды думал я, что правда однолика.
А вот теперь? Теперь? ... И, если так, то стоит ли нам верить,
Что факты жизни Гамлета, да и любого человека,
Исчерпаны при жизни, или при обстоятельствах ее
Однажды, когда их породивший умер, или даже
Задолго до того, учтя их биографию чудную,
Которая сама себя перстами иллюзорными здесь пишет
Иною логикой души а, может, принужденья. И коли так,
Зло можно оправдать, уж раз оно случилось -
И время потому лжец из лжецов. И потому
Вселенная есть ложь – и гончих вой
Из прошлого все боле, боле слышен,
И в августейший тот момент ухода человека
( Или, скорей, когда великий человек, как здесь
Имеет место быть) и новых голосов лай слышен в стае.
И так и будет до конца времен и славы,
Все больше новых голосов зачнут, пока не переполнят
Слух Господа и он нас поразит ,
И кто, как кажется, раз до того дошло,
Сказал в начале: Fiant tenebrae!
Fiat mendax! Fiat mendacia!"
alsit25: (alsit)
Opusculum paedagogum.*
Груши - не скрипки,
Нагие или бутылки,
И ничего не напоминают.

Они желтые формы,
Сотворенные из изгибов,
Деформированные у основания
Чуть тронутые алым.

Они не плоскости
С искривленным абрисом.
Они округлые,
Сужаясь кверху.

Способ, которым их смоделировали
Предлагает чуть голубое.
Твердый сухой лист свисает
С черешка.

Желтое сверкает,
Сверкает оттенками желтого,
Лимоны, апельсины и зелень
Развиваются под кожицей.

Тени груш –
Кляксы на зеленой ткани,
Груши не то, что желает
Видеть исследователь.



*Opusculum paedagogum – тезисы к лекции


Оригинал:

http://writing.upenn.edu/~afilreis/88v/stevens-2pears.html

Примечание :)
Доклад Анны Швец (МГУ) «Между теоремой и зрительным эстезисом (“Этюд с двумя грушами” Уоллеса Стивенса)» отчасти продолжал линию, намеченную в предыдущем докладе, и фокусировался на характерном для нериторичес¬кой поэзии «зазоре» между однозначно определенным референтом языковой структуры и множеством приписываемых ей ассоциативных значений. На примере выразительной поэтической миниатюры («Этюд с двумя грушами», или «Исследование двух груш», «Study of Two Pears») докладчица показала, как в тексте возникает напряжение между композиционной организацией дискурсивных блоков, задающей однозначное прочтение, и микроуровнем смыслообразования — «лакунами» конкретных лексических выборов, зонами смысловой неопределенности. На примере анализа текста было продемонстрировано, как структуры такого речевого жанра, как доказательство, и предлагаемая ими трактовка входят в противоречие с оказываемым на читателя воздействием, которое складывается из суммы нескольких qualia, понятых как простейшие перцептивные единицы эмпирического опыта. Этот конфликт между предполагаемым и воспринимаемым организует сложное опытное переживание — соучастие в процессе размышления, в последовательном самооспаривании, пересмотре эпистемологических рамок. Таким образом, докладчица показала на конкретном примере, как сложный по своему составу опыт проявляется в языковых конфигурациях текста, намеренно заостряющих разнотолкования и играющих на них.
alsit25: (alsit)
В бухте Сироса торговые судна стоят.
Паровик, паровик, паровик. Счастливо много лет.

МЫС РИОН – Монровия
КРИТ – Андрос
ШОТЛАНДИЯ - Панама

Темные картины на воде, перевешенные подальше.

Как игрушки детства, ставшие большими,
чтобы напоминать
кем мы не стали.

ХЕЛАТРОС - Пирей
КАССИОПЕЯ – Монровия.
Морю они уже не интересны.

Когда мы впервые пришли на Сирос ночью,
то увидели паровик, паровик, паровик и подумали –
что за великий флот, что за великолепная связь!
alsit25: (alsit)
Терзания дома глаз

…старик, — и все же
Послушайте историю чудную, братья,
Поведанную мне поэтом, нищим, тревожащую сны мои ночами.
Из Амлета течет рассол холодный моря,
Когда он разбивает волны, зеленые, как матери его глаза.
И он взметается, как крови ток на гневных лицах,
Взлетает в воздух и стучится в двери
Дома очей, владенья Бога,
Стоящего на берегу реки, украшенной огнем,
Который трогал я рукою. Стражи на севере и на востоке -
Охотник Звездный и Геркулес его не видят.
Не зрят его и те, кто бдительно сияют ночью,
Персей и Близнецы, на западе и юге,
А не святые в капищах великих, в блаженстве до макушек,
И не Господни твари, восставшие с падением Адама,
Кто стражей шли на неутомимых лапах по улицам Иерусалима –
Медведь и Лев (Эй, дай мне головню побольше
Чтоб показать тебе) – Дракон, Лиса и Рысь
( Его, и будь уверен, он начеку и вынет меч из ножен)
И Бык, и Скорпион, и Краб, и та
У врат которой он жаворонка обнаружил перья, погибшего, и Уникорн –
Они лишь озадаченно понюхали его, когда он мимо шел.
Но в счет поставлены лишь звезды, и которых мы Гончими Охотника зовем,
( Или то быть могла Звезда Собачья, что первая унюхала его)
Его разнюхали, услышав в этом невинном и затихшем небе.
Их род, щенята те, скулящие в его крови
В страстях его — поющий сонм сверчков,
Как если б полем был, согретым солнцем,
Замыслив гнусный гон, ужасную погоню,
В сообществе своих четвероногих,
Пока с небес созвездие, которое Орлом зовем мы
( Ученые мужи еще его зовут Аквила)
Над ним парило, прянув, отгоняя
Великолепными когтями, клювом. Амлет
С погоней, дышащей в затылок, мчал обратно
В Господний Дом, и отдышался у дверей,
Чьи створки были очи, каждый камень
До высочайшей в мире башни замка,
Что на холме у Млечного Пути. Открылись двери,
В покои он протопал и упал ничком на пол,
И долго пролежал, переводя дыханье,
Потом приподнял голову чуть - чуть и увидал он око
Прямо под ним, глядящее ему в глаза.
Он подскочил. Вокруг него стояли стражи,
Как принято у древних пастухов, и с копьями тупыми,
С ним мягко говоря, на странном языке, но вроде
Ему знакомом, словно на несколько забытом диалекте
Его родной страны – как болтовня Ютландского пришельца.
Они касаются его одежды и золотых орнаментов на ткани,
Им сапоги его смешны, и воротник, и борода над ним,
И тычут пальцами в эфес его кинжала, украшенного драгоценным камнем,
Оружие, которое, благоговея в страхе, вернул он в ножны.
И подходя все ближе, чтоб он не мог бежать их,
Они оружие забрали, с ликованьем
Ощупывая острые концы, пустили сталь по кругу,
И восхищались весом и сверканьем,
И предлагали свои копья на обмен.
И тут звенящий и суровый голос, и который
Шел, и как виделось ему, из уст архангела, такой
Изнеженной субстанции, что двери дубовые за ним —
Одно сплошное око, просвечивали через его тело –
Всем им велел вернуться на посты. Когда они ушли,
Не торопясь, и неохотно вернув кинжал ему,
Глаза он видел, ибо в этом зале каждый камень
Был широко открытым оком.
И стены из очей, уложенные в этой кладке замка,
И сводчатый высокий потолок - все на него наставленные очи,
И шторы на очах оконных, и факелы и канделябры –
Глаза, глаза, глаза – и их огонь – глаза,
И коридоры, ведущие в загробный мир, туннели глаз,
И берега округлые в их совершенстве,
Как око рыбы или циферблат часов,
Или же глаз луны – ста миллионов полных лун в сиянье –
Бессмысленно глядели , бездвижно,
И иногда в чуть замутненной глубине, как бочажок в лесу,
И снова словно зеркала, то смутные, то в полном блеске,
И обнажая скрытое за каждым. И там же Амлет,
Недоуменно глядя на смертоносное в своих руках,
И снова на тирана, кто говорил с ним с перекошенным лицом,
И на опасливых советников его, когда они записывали речи,
И на истопников, подбрасывавших бревна в пещеру божества пустого
Для поколений будущих, и встретил глаз иной,
Уставленный на полдень там, в саду притихшем,
И где в беседке добрый король лежит и видит сны.
Они на цыпочках вошли - Полонио, и Клык, и королева.
Поверх их лиц наброшена одежда, и кинжалы
То поднимаются, то падают. И снова, на пламенем подстриженной траве
Два фехтовальщика сошлись - Клык сделал выпад,
Он, как всегда, зачинщиком явился, и Кроткий -
Отступая, и ложные удары нанося, и руки
Вдруг опустив в сомненьях, и озираясь или
Взор обратив на Божий град, как будто
Он ждал поддержки. И прелюбодей
На ложе всходит, с королевским кольцом на пальце.
Лежит в пещере, и, частично, под тенью головы
Невиданного зверя, свет заслонявшего, что лил из входа.
А вот уже, когда предатель собирает плату,
(А половина причитается потом) король, не поднимая век,
Взгляд поднимает из травы на океанском дне,
Рот негодяя улыбкою кривой встречает звон монет. А Амлет
(Унылый, тощий и с глазами земляного цвета)
Обеспокоен странной мыслью об его улыбке,
О бороде его, о челюсти, и о щеках.
И медленно лицо его ощупав, видит
Что и другие, и в числе неисчислимом, вершат такое же.
О, Господи помилуй! Но чье ж лицо там видится в стекле?

В искривленном стекле то очи Бога, братья,
И сотворенные, чтоб смертных видеть, он сам себя завидел
В своей ужасной ипостаси. Но погодите,
Он оглянулся, и завидел стражу на им отведенных местах,
И вновь помедлил, и страхом новым обуянный, соразмерил
Глубокое молчанье августейшего дворца, не это,
Что охраняла стража, и с копьями готовыми к сраженью,
Не место там, с архангелом перед дверями, но тишину пустую,
Откуда голоса его с ума сводили часто,
Собачек и сверчков, своих собратьев
Нигде в безмерности не мог он уловить,
Ни взвизги их, ни треск, ни гул, ни шёпот. И в этом одиночестве своем,
И плача об утрате рощ июльских, он вспоминал
Как подбежал к стене и там увидел
Тирана с перекошенным лицом уже не в плаче,
И всех советников, свернувших свитки,
И каждый с редкой бороденкой на лице,
И с челюстью огромной, и глазами, словно окисленная медь.
Когда же Амлет нос отвернул, уже пронзив кинжалом,
Над трупом руки вытер душегуб и, взимая плату,
Уперся пальцем он в макушку усеченной головы,
И зарычал, и на ноге подпрыгнул. Амлет,
Стянув лицо в уродливое рыло, глядел на кочегаров,
И как с ухмылкой они подбрасывали корм пустому богу.
Когда он сжал кулак, король – мертвец сжал тоже.
(Глаза его на хвост павлина походили
Или на складки кожи жабы , на кору на дубе).
И вот, теперь, когда он руки поднял пред собою –
( Как будто монстр пытается пугать дитя)
Он видит, как Полонио с Клыком и королевой,
Как сам он, поднимают руки и окружают, устрашая, жертву,
Он на руки свои взглянул, и вдруг лицо, закрыв одной,
Другой схватил рапиру (Спасите нас, Господь и все святые)
И бросившись вперед, он колет, колет, колет,
Глаза в стене разит, и рубит, рубит, рубит.
Архангел говорит. И стража его хватает и уводит
Ко входу замка, и на ступенях - взашей его, туда, где звери
Уже сидят, собравшись полукругом -
Лев и Медведь, и все охотники - созвездья.
Его никто в кругу их не коснулся, когда вошел он
Со шпагой в ножны вложенной и глядя прямо,
И толпы по бокам его и сзади расступились,
И в тишине от Дома Бога провожали
Не тем путем, что он пришел, а к стенам
Святого Города, и к перекличке стражи
У ограждений, где издавна они суровых стражей проверяли,
И у бойниц, у жерл готовых пушек,
Направленных на улицы у замка, по которым
Гонцы в лихие времена спешат верхом,
И толпы - на своих двоих, и всадник яростным галопом,
И иногда пальба огромных пушек и мушкетов.
Они топочут по сплетениям траншей,
Идут по улице, где с двух сторон гарроты призраков качают,
Когда небесный ветер повелит им раскачаться.
Однажды, пред архангела жилищем, на тротуаре
Нашел он жаворонка перышко и мокрое от крови,
А однажды, в окне дворца лицо увидел
И, странным образом, как у Полонио лицо,
А со стены наружной, ответ на главный свой вопрос -
Он вдаль глядел на бесконечную равнину, на которой
В ответ на ветра слабый стон в далеком далеке
Клубился пыльный смерч, как если бы две армии сражались
Верхом ли, пешим строем, и проводя искусные маневры.

И спрыгивает Амлет с зубчатой стены и тонет,
Звезда летит на одинокий берег моря
Под Эльсинор, под крепость, и, помедлив,
Он входит в мрак прилива и во все оружии.

Спокойно море было, когда смолк квохотавший голос.
И скоро после, бейлиф и я ушли оттуда,
Ибо заря всходила. И возвращались нашей же тропою,
И до коней дошли, почти не говоря друг с другом,
Добрались к замку Форстнессу, где это я пишу,
И если я еще о чем - то думал, то это был вопрос,
Который мне рассказчик задал. – Скажи, старик
Что скажешь о легенде?

И пока с улыбкой
Бирн наблюдал за мной, я наконец шепнул,

—Ты помнишь, что у Амлета был друг,
Гонорио, с кем был он, когда увидел призрак, тот кто,
Как рассказал ты, его предостерег от западни,
Которую ему король замыслил—так вот, я тот Гонорио, старик...

Они зашлись от смеха.
В огонь подбросив хворостину, откликнулся еще один пастух.

— Вот что меня безмерно удивляло в легенде этой,
То, что безумец этот, когда висел над лужей,
Не обнаружен был зверьми. У ласки нюх такой, что
Она жирнючего гуся учует в сто фарлонгов,
Когда подует ветер ей не в спину, бьюсь об заклад.

И заявил другой,

— А Рейнард? Унюхать женщину в жару он может миль за десять.

Ха - ха, —еще один из этих прогудел, —
— От Амлета несло, как от мегеры или шлюхи?
Я сразу мнил, неладное с беднягой что - то.

— А про орла, — еще один вмешался.
— Когда висит он в вышине, не больше точки,
Учует даже под листом крота…

— Он видит их —другой ему ответил. — Ибо глаза его острее,
Чем бейлифа и даже…

— Тогда как так случилось,
Что улетел он, и под собой он Амлета не видел?
И рыба. Ведь рыба может завоняться….

— Да все не так! —
Старик им погрозил рукою. – Спокойнее, сынки!
Ведь это все магические звери, и кто чует
Иначе чем…

— А вот сверчки и псы?
Я как - то с сукой жил такой, что гавкала она
Треща, что твой сверчок…

— Ба! Ты и сам трещишь
Что твой сверчок…

И мы оставили ворчащих.
Я же с усилием последним завершаю
Слова, написанные в Фортрессе, и после
Тех глав, что записал я ране
В прошедшие года, и по веленью сердца тоже,
И со счастливой мыслью, что не забудут
И голоса, и лица, и слишком много слов.
alsit25: (alsit)
Книга метаморфоз

Если пастушья история уже издавна
Стала песней сумасшедшего дудочника, что сказать
Словами, исходящими из дряхлых уст?
Темное пространство заполняет время и место,
И глубже, чем просто озадачив вопрошающего.

Голоса требуют: — Загадки, давай загадки!
И он, дерзнув и опуская свой длинный и сопливый нос.

— А кто морской владелец меча Клыка?
А кто в лисьей норе лиса - шпионка?
А кто волк незнакомый, путник с клювом,
Хромающая ласка, и зверь на мягких лапах?
А кто тот, притворившись пилигримом,
Идет к пастушьему огню иль в Вечный Город?
Кто дерево, поваленное дятлом?
Кто жертва — волк, олень и агнец?
Кто там копатель, кто копает мир
А кто вгрызается зубами в берег?
Кто убежал из Дома Бога?
На каждый тот загадочный вопрос ответ был хриплый
От остальных из этой шайки – Амлет! Амлет!


Тогда,
— Спой нам, старик, о переменах!

И рассказчик,
Трепещущий и господин чужого эха,

— О переменах в Амлете пою я, как умирает солнце, и луна
Становится старей, и лихорадка середины лета
Траву рябит, и ласточки летят на юг,
Когда их времени коснется запах, и птица с клювом
Их догонит и упадут они, как сорванные листья.

Виргилианский вздох пропал в дикарской глотке,
И, после паузы, мальчишеского голоса звоночек:

— Позволь, отец, помочь тебе.

— Конечно!

Старик запел опять, и младший антифоном прозвенел,

— Теперь он движется с опаской на дне морском
И меч Клыка рукой сжимая крепко,
Пока испуганная рыба бежит его очей.
А вот, смотрите, Амлет – лиса приходит в лисью нору,
И в дверь стучит, сопя, и просит, чтоб впустили,
— За мною гнались гончие вчера,
Я убежал и заблудился. Позвольте мне войти.
И в норке, отдыхая, он глядит вокруг
Полузакрытыми глазами, принюхиваясь осторожно
Или встает, идет кругами, беззаботно
Вперяет взор в ветвистые и мрачные туннели ада.
А вот он на краю неутомимой волчьей стаи в Тулии,
Волк Амлет средь волков им другом.
Ужель меня вы раньше не встречали? Я к вам пришел вчера,
И ваш король позволил мне прийти,
Пред тем, как он на стаю антилоп пойдет охотой,
Оближем отбивные на пиру.
Что может лучше быть, ну разве…
И наблюдает он за выражением их лиц…
Для нежного клыка, что лучше, чем застенчивое мясо.
А вот клювастый путник на охоте в горах Германии,
Он ищет кузена, но дальнего родства,
Беднягу, говорит, который редко выползает из гнезда,
Как будто охраняет убийственную драму,
А вот хромающая ласка ищет пристанище в лесу,
И слишком слабая, чтобы самой нору копать.

— Скажите есть ли по соседству тут свободная нора,
Где я смогу залечь, и лапы зализать?

А вот он в ночь глядит, глаза его сверкают.
И бродит он неслышными шагами вокруг костров
Европы, Азии и по пустыням Африканским,
И воет варварски в бесчисленных лесах Вайланда.
Кто тот, кто притворился пилигримом,
Во время мрака, и придя к кострам пастушьим?
А вот уже он входит в Вечный Город,
Чтоб в катакомбах мучеников посетить,
И за нагроможденьем черепов проверить ниши.
А вот, чуть погодя, на маленькой лужайке
Живущим в мужестве травы собакам и сверчкам,
Он задает вопрос, вздыхая, и опять вздыхая с вопросом, посылая
Намек неслышный, словно рябь за линией прибоя,

— Когда? И где? Поведайте скорей.

Но волчья стая набросилась на волка Скифии холмистой,
И на утесе клювы раздирают клюв одинокий ,

И воры длинношеие шпиона длинношеего кончают,
Когда, облизывая губы, он отдыхает после пира,
Вот Амлета - лису преследуют три лиса,
Как гончие, бесшумно по холму, по чаще.
И языки свисают, если жертва близко.
Он заметает след, идет по водам. И когда
Минует ферму, где врагам извечным угрожает,
Которых он перехитрить не может, как бывало раньше,
И если им дано ослабить хватку тени,
Тогда, холмом печальным вернется он к печальному заливу,
К кружащим ртам кровавым и кольцо сомкнувшим,
А вот и агнец отбивается от стада,
Чтоб волка приманить, пока шумят на бреге листья.
Выходит кролик прогуляться лесом,
Насвистывая песенку, пока дуб слушает и ждет.
Олень к воде подходит, пьет и пьет, пока
Ель не кивнет. И сумасшедший дятел
Является и рубит ель. Но из кустов бросается змея,
Оленя жалит в пятку, в это время ястреб
К земле змеи головку прижимает.
Он роет, роет, колодец роет или шахту
Фундамент дома, город для домов,
Могилы роет он, могилы, киркой испытывает землю,
Война уносит многих, но чума - поболе,
Он отравляет воду, и королей на битву вдохновляет,
А вот под пеплом город, он видит лишь руины,
И море обнажает наготу утеса…
Вгрызается он в берег…и пена на устах у Амлета - Лисы,
Когда взмывает, неся погибель соседскому щенку,
Хромающая ласка покидает ужин, чтоб бабочку убить,
Которая к их лагерю прибилась. И улюлюкает им волк,

— Друзья, я знаю, где лесника дитя устроило ночлег!

А вот разверзлись горы, и тошнит их дымом,
Гремит земля и сотрясается, и вдруг река
Из берегов выходит, и звезда, сорвавшись,
Шипит с небес.
alsit25: (alsit)
На мысе

Когда дышать мне время разрешит
После семи десятков и пяти уже забытых лет,
Последний раз я обойду мой край.
Дороги столь суровы для уставшей плоти. Проще
Сидеть и слушать чтенье еще не близорукого слуги.
Письмо доставлено курьером дюжим,
Чьи руки не трясутся даже, когда пивную кружку поднимая,
Он не расплескивает пиво через край в потоки солнечных лучей,
Что льют через восточное окно на кухне нашей,
Потом он с громоподобным фырканьем ее опустошает.
Я же подумывал о порции поменьше…
Яда глоток – вот то, что нужно.
Средь пыток вечных, и готовому на муки,
В отвратной яме человеку возможно хоть соображать,
(Шепча, как дьявол, ночь всю, и все утро) ,
« Раз умер Моисей, как сможет изъясняться Аарон»?

От Бирна, бейлифа, из самой дальней сеньории
(Мыс этот - самый безутешный рог на почве датской
– в ярость он даже Балтику способен привести)
Два дня тому в обычном разговоре я услышал
О странных россказнях, ходящих где - то,
Средь горных пастухов - о Гамлете, кто был мне другом.
Сначала мы отправились верхом, потом же
В лощине спрятали уставших лошадей
И шли последние часы пешком, услышав один раз
Вой волка, вверх по круче шли к скалистой луговине
Недалеко от моря. Там притворившись сыном и отцом,
Бездомными бродягами с подобранной одеждой,
Пришли к первой звезде костра мы оба,
Где у отверстия в пещеру, нас ждали пастухи.
Один из их числа обхаживал на вертеле барашка,
Чей аромат тревожил все вокруг. Мы выпили, поели,
И я заснул. Рука бейлифа Бирна изо всех сил
Трясла мое плечо. И я открыл глаза. Созвездья
Висели грандиозно в высоте. Настойчивый, негромкий голос
Словоохотливый и хриплый, тропу кривую сквозь молчанье проложил,
Вещая о герое, о драконе, и о дочке принца,
И всякую такую чепуху. Поддерживаемый под локоть,
Увидел я как десять или дюжина теней там собрались
Вокруг погасших углей (оставшихся после костра),
Мерцавших на земле подобно пронырливым циклопам.

Сказала тень одна, — Ты слышишь? Волк снова начинает говорить.
И дольше, чем всегда. Медведь в ночи сегодня
Сверкает в небесах, и кузены его лиса и ласка
Возбуждены уже от запаха мясного, и от шуршания травы.
Ты видишь проблеск у куста? Огонь на бревнах,
( И пусть поможет Бог нам стадо уберечь).
А там, внизу, прибой уже совсем разгневан.
Итак, зачни легенду про безумца.

И рассказчик,
Хмыкнув. – Ах, зубы в скалы он вонзает!

— Кто? – я закричал.

— Что, бабушка не спит?
Ну, хорошо, какого черта, конечно же, принц Амлет.
Зубами скрежетал на бреге, чтобы смолоть его в муку,
( Или, как говорят, ха – ха!) наполнить брюхо.
Подай - ка мне баранью ногу. Ах, хороша, чтоб я пропал!

— Во мраке давнем старины печальной,
И до того, как луч Христа принес свет миру,
На почве Дании два брата жили, Клык и Голод.
Был Голод королем, и был ревнивцем Клык,
И был он сластолюбцем, и возжелал он королеву Герту,
Из - за ее пшеничных кос и глаз зеленых
(Зеленых, как ячмень с оттенком моря).
И вот, когда поляков бить уехал Голод,
Клык Герте выказал неистовую похоть,
Она ответила такой же, и пока сражался Голод,
Они делили ложе в спальне королевской,
Клык проникал туда секретной дверцей,
Известной только ряженым и извращенцам королевы,
Колдуньи с перекошенным лицом. Но скоро,
Когда с войны вернулся Голод, и настало время,
Живот огромный отрастила Герта, поскольку она сына понесла,
Который, и в надлежащий срок, под бой колоколов,
Стрельбу из пушек, звон бесчисленных бутылок,
Был наречен – принц Амлет, и который, когда лета прошли
Созрел в итоге. И, одновременно, Клык с королевой.
Лишь случай подвернись, объятия свои возобновляли.
И в то же время ждал смерти Голода коварный Клык,
И год за годом, терпеливо, и Сатане молясь,
Кто богом был страны. Хотя он часто короля убить хотел
Ножом, и топором, и ядом, в суп налитым, веревкой
Или стрелой пронзить из-за зеленых кущей,
Иль погубить рукой наемного убийцы (и с ним потом покончив),
Но отступал всегда он. Когда же Голод в одночасье,
Вдохнув господню благодать от пилигрима в рясе,
Покинул демонов своих и гнусные мистерии под дубом,
(Которые, как мудрецы поведали всем нам
Практиковали наши предки) и приобщился кротости Христовой,
И имя подлое свое сменил (в честь дьявола, живущего в кишках
Дано было оно ему), назвав себя смиренно Кроткий.
И весь народ свой обратил, тогда - то
Клык ждать более не смог, и при поддержке королевы
И старого Полония, искуснейшего царедворца,
Замыслил брата смерть. Они на Кроткого напали,
Когда сидел король в саду, в беседке, думал
Он о добре. Три раза заговорщики коснулись его тела
(Пока Полоний закрывал ему лицо своей огромной шляпой
И заглушал стенания) кинжалами, пропитанными ядом,
Бескровно и оставили его лежащим.
(Уже распространив заботливые слухи
Об ядовитом змее, замеченном в подвале замка,
И найденном слугой, и новости достигли заграницы).
Но Клык, когда стоял над недругом своим покойным,
(Полоний с королевой лгали в один голос)
В ужасном гневе меч воткнул в беспомощное тело,
Завидя кровь, в отчаяние впал,
И втайне труп подальше уволок, и разрубил на части,
В канаву скинул все еще трепещущие члены,
Канава же их к морю быстро отнесла. А там уж
И волк, и ласка, рыба и лиса, включая и орла,
Которых создал Клык магическим искусством, их ждали,
Его могущественной мыслью прельщены,
Схватили части тела короля,
И убрались каждый в свою нору, пещеру иль гнездо,
Чтобы добычу спрятать. И Клык стал королем,
Когда же Кроткий, как летописи говорят, был забран
Великим богом дуба, кого он обесчестил,
И кто вернулся к отправленью службы, и под властью короля
Чье имя Добрый Клык, и коронованного без году неделя,
И новобрачной королевы Герты. О, слава Сатане!

Пастух перекрестился и огонь моргнул.
На берегу стонало море.

— Но, братья, слушайте меня.
Однажды в полночь Амлет гулял по валу крепостному с другом
Сердечным, звался друг - Гонорио, бессонно
Страдая по тому, кого он полагал своим отцом и вдруг увидел скорбный
Призрак того, кто звался Кроткий, и ему вскричавший,

— О, сын мой, Амлет, срази убийцу твоего отца!

И Амлет: — Ах, так вот? Мне имя назови,
И часа не пройдет, но он глаза закроет,
И Бога всемогущего беру я очевидцем,
Пусть Дания иль Тулия, да и сам Ад, его обитель!

И призрак, тихо.— Ты ищи, но в Дании, и в Тулии, возможно,
Что до других, то видишь ли ты прах,
Покрывший призрачное одеяние? Не знаю
Убийцы имени, сынок. Я спал в беседке,
Чтобы проснуться в более глубоком сне,
С лицом покрытом тканью и со сталью в теле.
Но перед тем, как дух мой отошел,
Чтобы сидеть у врат иных в кругу теней далеких
И ожидая приговора, мне кажется, что я услышал
Клыка проклятие и грубый голос, того кто братом был мне.
Но опасайся ты невинного убить, мой сын, иначе
Каинов грех и мысль о нем потащат
Меня по направленью к яме …
Да и тебя к проклятью. Будь уверен, тогда и порази.
Потом найди все части моего земного тела
И собери их воедино. Это пять зверей -
Орел, волк, ласка, рыба и лисица –
Их спрятали в норе, гнезде, пещере,
И упокой меня по христианскому обряду,
Если сочтешь, что мои муки здесь переносимы
И что рука моя еще сильна для битвы,
В которую пристало мне вступить
На срезанной огнем траве равнин духовных
И под присмотром будущих теней…

И Амлет согласился мстить и упокоить,
Когда же ночь на улицы и двор упала,
Он, сбитый с толку и оцепенев, с полузакрытыми и красными глазами
Стал вглядываться в лица человечьи, там ища ответа -
А более всего в лицо Клыка, кто стал подозревать,
Что Амлет именно его подозревает, и на троне сидя
Поглядывал на принца, отвлекаясь от дел официальных,
Не отрывая взгляда, и дрожа ноздрями,
Когда опасности он чуял запах. И Амлет, видя
И страх его и ткань, закрывшую лицо,
И в темноте кинжал, которым Кроткий был зарезан,
Решил, что стоит притвориться сумасшедшим. И вытер сопли он ,
Потом их по лицу размазал, и варежки надел, окрашенные алым,
И вместо шляпы он надел ночной горшок, стал петь
На сон грядущий колыбельные и даже,
Играя в крестики и нолики, он стал
Мочиться с крыши замка на собак и кошек,
Которым там не повезло случиться…

И замолчал повествователь, и все вокруг загоготали.

— Но Клык, в тревоге, был не вполне уверен,
Что принца Амлета безумье не притворно,
И он решил его подвергнуть испытанью,
И посоветовал своим друзьям его завлечь на берег,
Где девка некая, Оливия ей имя, по доброй воле
Его ждала. И если ляжет с ней, тогда шпионам
Откроется, что разум принца еще вполне способен отличать
Добро от зла, когда их повстречает,
И если он порушит цепь событий
То ясно станет – он безумен, как никто…

Но Амлет
Уже всех обхитрить готов, поскольку
Гонорио, коварный друг, его предупредил,
И следуя за светлячком с соломинкой в заду,
И что с приличиями не совсем согласно,
Оливию он в гневе потащил, преследователей избегая,
В дремучий лес, где от него она удрала в страхе.
А королева, узнав, что против сына заговор плетется,
За жизнь его боясь, на брег помчалась
В отчаянье, в слезах, с пути сбиваясь,
По лабиринтам рощ, по скалам, по колючей ежевике,
Где Амлет мог Оливию найти. И в полном мраке,
Когда ревущий океан скрывал все звуки, Амлет
Нашел ее, и надругался он над нею.
( Что это мать его, не понимал он). И, закончив
С деянием ужасным, вручил ей Амлет медальон,
Который с шеи сорвал своей, и в ухо ей завыл,
Ревущих волн счастливое затишье покрывая.

— Вот тебе, шлюха, плата! И на нее живи, пока не станешь
Резвиться с кем - то, завтра в ночь.
Молчи, не то тебя отправлю в монастырь я,
И где не будешь ты подмахивать и кувыркаться.
Ты понимаешь?
Он исчез во тьме.

И скоро потерялся среди стволов, кустов и валунов,
Пока в канаву с крапивою не свалился, но когда
Пытался вылезть, увидел он внезапно под ногою
Холодный луч гниющего бревна, и водоем во мраке
Кромешном, будто конца света
Собрался он достичь. Принц обернулся и заметил в страхе
Горящие глаза, словно кошачьи, то погасавшие,
То загоравшиеся вновь, как будто по воде
К нему стремясь - и, судя по тому, что были высоко,
То был какой - то зверь. Обеими руками
Он древо обхватил, которое случилось позади,
Такое толстое, что рук сомкнуть не смог он,
Но грубая кора позволила вцепиться,
И, бормоча проклятья, он взобрался
На ветку, что пониже, где, отдышавшись,
Он вроде бы услышал прибоя колыбельную и под собой,
Какой - то приглушенный голос. Осторожно
Нащупывая путь, он обнаружил
Удобный, поместительный насест, где он и лег, чтоб отдышаться.

Потом отверз он веки. Как золото сверкали небеса,
Когда с огромной четвертинки неба
В лицо сияла полная луна, и, омрачая диск, пока глядел он,
Все больше становилась, превратившись в птицу,
Огромную и черную…расправив крылья, всю планету покрывая,
Она к нему слетела, и яркий свет за ней очерчивал ее.
И наконец, в последний раз был явлен полумесяц,
И на мгновение внутри его ужасный клюв был виден
И диск очистился опять. А в противоположном небе
Уже бледнело, намекая, что ночь приблизилась к рассвету,
И меж деревьев сиял молчащий океан.
Но где же был прибой? Ужели прилив уже не гонит волны?
Он на спину перевернулся и увидел с ветки
Ночного приключения темнеющую лужу,
Под лунным светом, спокойную, без дна и края.
Но вдруг на глади возник плавник гигантский и исчез,
Хотя вода пошла вокруг кругами.
Он слышал приглушенный голос, и там, под ним уже
В очищенной луной дыре среди деревьев
Лежал с отверстым горлом олененок в красном,
Раскинув ножки. Вблизи его лиса, тяня ноздрями воздух,
Сказала, нетерпеливо и капризно:

— Ну, где же они все? Я больше ждать не стану,
Клянусь Магогом! Здесь хватит всем…

— Будь терпелива,
А то ты пожалеешь,— зверь просвистел, доселе
Никем не замечаемая ласка, чей мех
Лоснился и сверкал, как мокрый камень.

Лиса привстала и понюхала оленя жадно,
Но отвернулась на ужасный голос из деревьев.
Волк, серый и огромный появился, задирая морду,
И оглянулся на крыльев звук, орла, упавшего с небес,
Из мрака вышнего, и чьи глаза
Уставились туда, куда глядели волк, и лиса, и ласка,
На рыбу также он взглянул, увидел только морду,
Что на него смотрела лупоглазо. Тут из мрака с воем
Клык появился, шел на четырех, потом склонился. Вместе
Они собрались вкруг кровоточащего оленя, задрали морды
И вознесли молитву каким-то демонам иль духам, завывая.
Потом рукой, и клювом, и клешней вцепились в мясо пира,
Куски отборные бросая в брюхо лужи,
И скоро блюдо заблестело, как свежая трава.

К ней обращаясь, Клык засмеялся, вытирая подбородок,
—Дурак не ведает сомнений, он так безумен,
Что даже похотливый лист его оставит равнодушным,
И даже замок смеется исподволь над этим простаком,
Который любимую в лес уволок недавно.
Зачем? Чтоб порезвиться с ней в игре какой - то детской,
( Как нам поведала она). Я в безопасности, мои отродья,
Могу из ножен меч извлечь, соорудить эпоху
( Уже начав творение, как то провидцы предсказали)
Распутства, топора и шпаги, волка и ветра.
Храните хорошо ваш порох, черт только знает
К каким уловкам он прибегнет,
Он может спрятаться в каком-то темном месте,
Где будет ждать причастия, в воде святой, чтоб охладить
Тот жар, что делает его безумным, и то пламя,
Что отделяет нас от совершенства; каких лазутчиков пошлет,
Коварной слабости, откуда, неизвестно вовсе,
Иль притворившись ими, ведь может он послать их
Чтобы завлечь вас, и отвлечь от стражи, или может.
Когда вы нерешительны, пронзить вас сталью.
Когда был жив я, его плоть
Неосвященная и части, доставшиеся вам всецело,
Беспомощным оставили его, как пузырек из испарений,
Держа подальше от моих забот. Пока я в смерти
Сражаюсь с вечностью неутомимо,
И в той же степени, о, братия моя, как части
Его погубленной души, я выиграл до поры .
Когда лицом к лицу в последней нашей встрече
Я стану перед ним, что очевидно, но с неясным результатом,
Как и неясен срок, но рано или поздно, с ним сойдусь я,
Собрав в один удар все, чтоб выиграть или же погибнуть,
А в вас еще останется часть его мощи, и даже если
Без яркого ума, слепящего мои глаза,
И руку крепкую мою сбивающего с толку.
Но если он прижмет меня, не я ли прошепчу
Ему, открыв секрет о нем или о части его некой,
Что дрогнула рука его и щит?
Теперь идите, отпустив оруженосцев, но не спите.

Они ушли, лиса и волк, и ласка, и улетел орел,
Ушла и рыба в воду водоема.
А Клык остался на минуту, задумавшись. Тут Амлет,
Крича, сорвался с дерева, умело
Упал в пружинистую землю, и вскочил
И сразу же с Клыком сцепился, застав его врасплох,
И неспособным вытащить рапиру,
( Сам Амлет был без всякого оружья)
Они свалились оба, ища руками горла друг у друга.
Два варвара дрались, потом лежали долго без движенья,
И очень, очень долго, потом один из них, дрожа, поднялся,
Увидев взгляд бессмысленный того, кого он задушил,
Открытые глаза его, и рядом вздох услышал,
Как приглушенный плач, который исходил
( И он уверен был, что слышал его раньше)
Из водоема, где рыбья голова старалась выползти на берег,
И круглые ее жестокие глаза
Без смысла всякого глядели. Он, ноги напрягая, поспешил
За волосы и бороду труп оттянуть к воде, маша им,
Как будто то была коса и сбросил
Останки в темный водоем, где тот и сгинул
И вместе с пастью злобной рыбы.

И воды успокоились. А меч из ножен
Не вынутый в борьбе, остался на земле.
И он его схватил и, воздевая к небу,
Помчался через лес по росным тропам
Туда, где петухи уже запели. Но с утеса,
Путь преграждавшего ему, метнулась тень,
Он уклонился и ударил ее сталью, и повергнул.
И ласка пастью костеневшей не молила о пощаде,
Когда он весь в крови ногами застучал опять.
А позади его лай нарастал и завыванья,
А он уже к большой дороге подходил,
Где проезжали фермерские фуры,
Скрипя колесами. И прибыл наконец
Он в Эльсинор, где стража, изрядно удивляясь,
Ему салютовала и пропустила во дворец. Он мимо
Испуганных придворных пробежал и прямо к королеве,
Ударил в дверь еще кровавой шпагой, и ручку повернул,
И в комнату ввалился, где сидела королева у камина,
Служанка рядом, ведьма с перекошенным лицом,
Которую он выгнал, и не удосужив взглядом.

Заговорила тихо королева, и лишь глаза кричали,

— Чего ты хочешь, Амлет, мой сынок?

И Амлет,
Хрипло и с напором,— Убийцу я убил.

— Кого? И от кого? На кой?

— Клыка, который отца убил …

И потускнели ее очи на исцарапанном лице ,
И в рот ее ворвался крик: —Дурак! Клык твой отец!
То с ним я возлежала, когда тебя зачала ночью,
И до того и после.

Амлет стоял, как вкопанный, карающий стилет
Застыл в его руке.

— Чего ты хочешь,
Раз вытащил ты сталь из ножен?

И тут у Амлета все опустилось
Она же наклонилась, за ручки кресла ухватившись,

— Клык твой отец, а Кроткий - рогоносец,
И я – и я была с Клыком, когда плащом
Мы спящее лицо его закрыли, чтоб крики заглушить
Когда его проткнули…

Она вскочила, и отпрянул Амлет.

Тогда, спокойно опершись рукой о стол.

— О раз ты уходить собрался, слушай,
Когда решишь, быть может, ты позабавиться сегодня ночью,
С какой - то женщиной, то дай ей вместо платы …
И накажи, чтобы молчала, отправь ее ты в тихий монастырь,
Черт побери, где ей подмахивать уж не придётся.

Она позволила, чтоб медальон
Упал на пол и оцарапанные щеки отвернула,
И со стола смахнув кинжальчик,
В себя воткнула глубоко и пала. А Амлет громко плакал,
Но на стене часы стучали громче плача,
Вращались руки, словно спицы в колесе.
Бежал по Эльсинору вопия он, и вопль несся
В печальный океан и гас среди прибоя.
Пока над головой к закату уносилось солнце,
Как детский мячик. И позади он видел
И лес, и мир, где волк с лисой еще скрывались,
И где - то ласки логово и двери без запора.
И башня в голове его держалась, семи небес немыслимая башня,
Где гордой птице место есть укрыться.
Но горы оседали и крошились, и громко билось сердце,
Как те часы из спальни мертвой королевы.
Держа Клыка оружье наготове, с открытыми глазами
Он в волны мрачные шагнул.

Прислушиваясь, наклонился к пастухам рассказчик,
К склонившимся к воде их просветленным лицам.

— Когда сбивается с пути, в отчаянье вгрызается он в берег,
И может залпом выпить океан, весь мир всосать губами,
И небо проглотить, чтоб упокоить обезумевшее стадо
Сверчков и гончих с их круговоротом лиц,
Вопящих и гудящих из травинки каждой,
Из каждой капли моря и песчинки, и из воздушных пузырей,
И дерево, и зверя, и рыбу, и лес, и человека. Но иногда
Он, видя угасающее солнце в руке Бога,
Себя взметает ко Звезде Вечерней.
Иль в бездне рыскает он в царствии Сатурна,
У врат небесных дома Уникорна,
Найдя комок кровавый перьев птички,
И слышит шум жестоких крыльев. Его смутить
Может лишь ночь, тогда он тонет в море.

Голос ослаб и прекратился,
И молчанье бревном шипящим только нарушалось.
alsit25: (alsit)
Остров, где все просто объясняется.
Тут можно стоять на почве доводов.
Нет иных путей, кроме пути достижений.
Кусты гнутся под грузом отповедей.

Растет тут Древо Праведных Домыслов
с цветущими вечными ветками.

Ослепительно простое древо Понимания
у источника – Ах Вот Оно Что.

Чем дальше в лес, тем больше открыта
Долина Очевидности.

Если возникают сомнения, ветер их развеивает.

Безголосое эхо их поглощает
и выбалтывает охотно все секреты мира.

Справа в пещере, где обретается смысл.

Слева в озере Глубокого Убеждения.
От дна отрывается истина и легко всплывает.

Возвышается над долиной Непоколебимой Уверенности.
С вершины ее раскрывается Суть Вещей.

Несмотря на соблазн, остров безлюден,
чахлые следы видны на берегах,
без исключения ведут к морю.
Будто только и осталось, что уйти
и безвозвратно кануть в бездне.

В жизнь немыслимую.

Оригинал:

http://wiersze.annet.pl/w,,10900
alsit25: (alsit)
Карл

В неделю после Троицына Дня умолкли трубы,
Знак, заключивший год, чтоб расходились с Богом
И только трон пустой взирал на толпы уходящих,
Когда я мешкал - здравствуй и прощай – знакомым,
Первый министр, Карл, кивком позвал меня
С преувеличенной улыбкой, испортившей мне праздник.

— Горацио, пойдем в мои покои,
Чтоб четверть часа провести со старым, старым другом
И проглотить, по требованью духа, хоть пару гренок.

Но он вина не пьет, мы подслащенною водою пробавлялись,
Он у окна стоял, рассматривал придворных
В их красных и пурпуровых одеждах на разводном мосту,
И благородных, и прекрасных дам меж ними.

— И ты, и я, Горацио. Мы оба ветераны…
( Он снова улыбнулся мне и по плечу похлопал),—
Так часто видим это, разве великолепье привилегий
Еще волнует твое уже не молодое сердце, как и мое –
Нам Богом посланы корона и сокровища ее значений,
Дабы здоровье наше оградить и благо?
Ты, как Его Величества надежнейший вассал,
Со мной согласен, я уверен,

И он питья глотнул.
Я на него взглянул оторопело. Он улыбнулся снова.

— Вот почему, мой старый друг, меня так огорчили
Твои поступки, и за ними намек, на …преданность чуть меньше…

Я подскочил, — Что, что? Ты что предполагаешь…?

— Эй, без обид! Сядь, добрый старый друг.
Хоть я веду общественную жизнь уже лет тридцать,
Мне кажется, что все еще дурак, лишь стоит выбрать слово
( Когда касается того, кого люблю). К тому ж, тебя люблю я,
И только потому тебе я сердце открываю.
И потому, как я сказал, себя так мастерски дурача
(Ведь лишь дурак в политику пойдет).
Отродья зверя этого я знаю лично, и, страдая,
Я сердцем одинок, поверь мне, видеть друга
Нет, закадычного, скажу я, …кто корчит дурака,
Как ты, когда все это…

— Шел бы ты к черту, — я вскричал,
— Не улыбайся, как осел, и этот рев и гоготанье…
Сперва я думал, когда о верности ты речь завел,
Что ты решил меня возвысить. Но нет, «дурак» - я.
Когда быть дураком - грех смертный, то
Мир скоро совершенно опустеет,
За исключением коров да лошадей. Я признаю
Вину, что смертен, и что человечен. Но скажи,
Я более дурак, чем ты?

Он улыбнулся снова,
Глотнув безвкусного питья, и палец поднял.
— То хорошо, что ты не оскорбился, позволь начистоту.
На одержимость намекаю я, опасную необъяснимо,
Воспоминаниями о безумном принце…

— Опасную? Необъяснимо? Что хочешь ты сказать?
И как, позволь спросить, наше содружество, над коим
Ты издеваешься, связал ты с важностью?…

— Вот именно, все так!
Все это важно важностью своею.

— А! Так ты прочел книжонку с загадками моей бабули!
Тебе понравилось?

— Молю я, не шути,
Я за твоей спиной смеяться не способен…
А смех, мой брат, и во Дворце протух,
Но хуже ведь, когда толпа смеется втайне?
Да выдай ты себя за подмастерье хоть Багдадского Халифа,
Сядь на скамье, где глупый наш народ сбирается обжорства ради,
И принца Гамлета упомяни. Что ты услышишь?
Про все посольства Франции, Британии, Италии, и даже
Об услуженье в Датском королевстве королю твоем?
Или, взамен, о впавшем в детство малом, постоянно
Твердящем о шуте забытом, чье имя – Гамлет, кто он?
Тогда прильни к ушам придворного льстеца,
И прошепчи: « Потише! Я старина Горацио!
И девять к одному я дам, что вспомнишь ты за час
О принце Гамлете, старинном друге нашем»! —
Согласен, даже если ты поставишь три к одному,
И спору нет. Пока же воздержусь от замечаний.
Намек малейший, и он с любимой темой,
Как черт из табакерки. Но нет, тебе я не скажу, как это
Его Величества порочит здравый смысл,
И мой такой же, и здравые сужденья всех остальных…
Поскольку это мы (пусть те, кто нам предшествовал в совете,
Пусть на троне) тебя поставили на пьедестал.
Ну, кто допустит, что правитель добрый мудр,
Когда дурачатся его министры? И эта преданность твоя?
Итак, твоею « бесполезной » и безумной страстью
Ты нам явил полезный недостаток, и не смог
Весомому придать законный, ему присущий вес.
Суммируя, ты преданностью этой самозванцу
Покойному приуменьшаешь любовь, которую должны мы
Испытывать к живому королю…

— Скажи мне, — я успел вступить, —
Что, Господин наш и король с тобой согласен?

— Ты полагаешь, он скрепил печатью помпезный документ,
Где все эти слова или такого рода? Нет, нет, мой друг.
Но, правою рукой его являясь, скажу, что чувства ведаю его,
И уверяю, что в рассуждении тебя, тепла его любовь.
Как и моя, точнее она и есть мой основной мотив
Когда себя я принуждаю слова мучительные эти говорить.

Глотнул он снова и улыбнулся.

— Благодарю тебя, мой Карл, мой господин, —
Ответил я с поклоном.— И я польщен, и в этой речи
Ты снова показал мне, и во всем великолепье,
Что упрощенчество суть твоего таланта,
Как в управлении страной, его печёнка и душа…

— О, как я счастлив, ты не оскорбился! — Он начал хохотать.
Но я его прервал.

— И я еще не стал датским посмешищем, и не
Нуждаюсь в проповедях о моих деяньях,
Содеянных со скромным сердцем для короля и края,
И преданность мою они не предают. И если кто - то
Ржет за спиной моей, в какой -то полдень, в среду,
Я не перестану строить монумент
Одной лишь истине о призраке мне милом.
И пусть я буду сотню раз шутом –
И каждый раз, как золотой, и на который простофиля
Как говоришь, играет, но если я о друге мертвом правду…

— Горацио.
Меня с ума ты сводишь! Ну что за одержимость человеком,
Кто прах уже то ли десятков шесть, а то ли больше лет…

— Прошло лишь сорок три печальных года — ему сказал я.

— Пусть будет так. Тоска такая это contranaturam, она противна богу,
Кто всех людей обрек на смерть, и друга и врага.
История – собранье хроник
Смертей друзей. Согласно Геркулесу, подобный хлам
Святого Духа оскорбляет !

Я задрожал, боясь, что понял он превратно, и тут-то он сорвался.
И встал, и подошел к оконной створке. Мрак пробирался
Туда, где были мы.

Он обернулся и, плечами пожимая,
– Фи! — засмеялся. Зачем себе я докучаю
Твоей историей? Ты лет благоразумия достиг
Задолго до меня. Щенок ли может
Пса, старше самого себя, натаскивать на катехизис?
Возможно, потому, что озадачен… нет…заинтригован…
Я этим феноменом. Будто мне бросили перчатку
И вызвали мой разум на дуэль. Я ведь горжусь
Способностью судить людей, я изучал их механизм часовой,
Который заставляет сидеть или стоять, быть умным или глупым,
Любить и ненавидеть. Не перед этим ли в долгу я
За годы на колеблемой вершине,
Там, где министр короля парирует завистников своих?
Мой долг знать весь приплод текущий
Всех наваждений, остроумий, меланхолий…
Что б в моду ни вошло в бедламе при дворе…
Но вот твои, признаться должен (как бы повежливей сказать?)
То, что мудрейшие умы определяют
Как невозможное, как нечто новое под солнцем.

— Раз так оно и есть, — я начал…

— Но ты, — он выпалил, — Ты все о «правде»,
Что только истине ты предан. Но, скажи, что есть вся эта истина?
В том ли она, которого ты тщишься вытащить из гроба?
А я практичный человек. И правда для меня
(Конечно, исключив доктрины нашей веры)
Лишь то, что зреть воочию могу я, только это.
Припомни, я ведь тоже был представлен в этой драме,
Простой парнишка, тем не менее, смышлёный.
Воспоминание одно из лучших – Гамлет твой,
Сидящий на полу, слюна стекает с губ,
А он считает пальцы на ногах,
Пока весь двор за этим наблюдает… Не запрещенный это ли удар?
Ну, хорошо, застряли мы на бесконечной теме,
Но факты каковы? Что Гамлетом убит король.
И результат? Убийство королей богопротивно.
Судья Перивиг дюжину присяжных сюда притащит,
И все двенадцать сразу поклянутся, что в Клавдия рапиру
Воткнул ни кто иной, как Гамлет.
А остальное все фальшиво, вроде смеси
Снов и видений. Ты клянешься – это Клавдий
Убил отца его? А факты? Где же факты?
Кто видел это? Можно ему верить?
Что, призрак? Ты же был юриспруденции студентом лучшим.
Ты помнишь в датских кодексах закона прецедент,
Нас отсылающий к великим дням,
Когда окрашивали охрой уши наши предки.
И не береты, а рога быка носили,
Чтобы в суде давали показанья привидения
Или в инстанции повыше? Кто видел призрака тогда?
Твой друг и стражник. Как, кстати, его зовут?
Ты поклянешься – это старый Гамлет, а не демон?
(Ты в самом деле поклянешься, что Гамлет сам его не сотворил,
Чтобы сокрыть дела свои, сведя концы с концами)?
И вот, что мне скажи, ты сам слыхал его?
Иль кроме Гамлета никто его не слышал? По крайней мере,
Вернулся он совсем уж не в себе, когда он с приведеньем нашептался!
И одному тебе потом лишь намекнул о разговоре,
Когда просил на короля смотреть во время представленья,
И если б побледнел он не тогда … фу- у!

Он, ухмыляясь, чуть понизил голос. – Сейчас я государственную тайну
Шепну тебе, источник крайне достоверен —
Моя старушка тетка. Когда играли пьесу, Клавдий
Вскочил и побледнел, но потому что утром
Слабительное принял, слишком много
И вдруг… природа позвала… пикантная проблема,
И срочная … не оскорбил тебя надеюсь!
Нет, «слышал» призрачную болтовню
Лишь он один, кто так надеялся нажиться
На смерти дяди, и он же ее замыслил сразу,
Твой Гамлет, вечно недовольный, амбициозный Гамлет
Изменчивых, необъяснимых настроений,
Столь ненадежный, что курфюрсты наши
( И, несмотря на право первородства),
За Клавдия голосовали, он надежен.

А в бокале мало
Осталось теплой жидкости. Подлил себе он и глотнул,
И встретился со мной глазами.

— Скажи мне, Карл,
Ты сам хоть в это веришь?

Тут исполинский смех
Спокойный кабинет взорвал. — Ты - шельма!
Я думал (ха - ха - ха), что посадил на цепь тебя я.
Но старина Горацио (ха -ха) - не гончая собака
Чтобы натаску позабыть. Ты спрашиваешь, верю?
Почти ответил. Ну, конечно, нет!
Но это, хоть парадоксально и приятно,
Со мной согласно не совсем вполне, скорее,
Вопросы веры не уместны здесь вообще.
Моя историйка тем хороша, что всем подходит,
Она стройна, и обстоятельства,что могут раздражать,
Описывает так, как Дании полезно,
И потому (пропустим аргументы логики ученой)
Есть истина, коль есть она вообще. Но, кузен мой, Горацио, ведь ты
Всей одержимостью своею чернь соблазняешь
Невероятными, опасными мечтами, и, приправляя
Пикантным соусом, сперва чуть раздражая нёбо,
Потом зачав, но постепенно, жажду,
Словно у бешеной собаки. Оправдывая Гамлета, ты ведь
Удар наносишь целостности края
Нами любимого, и королю, кто остов всей страны.
И воодушевляя цареубийц, кто кормятся мечтами.
Когда ты убедишь народ, что этот малый,
Кто думает, что видит призраков, мог короля убить,
Тогда ты выпускаешь из мешка кота, и остальное
Дело анархии. Мне, как министру могущественного королевства,
Должны известны быть все недовольства,
И неподвластные тревоги, все, что раздражает чернь,
Что гложет сердце нации – тогда я должен
Знать всех, кто вожделеет их, и тех, кто их смиряет,
И (когда необходимо) немедля действовать. А ты вот посвятил
Дни, ночи только чтоб возможное свершилось…
Да, вероятное…что иногда желательно и впрямь…
И что должно быть невообразимо.
Но если Клавдий наш убийца, что с того?
Иль Гамлет сам святой? И значимы ли оба утвержденья?
Все это «истина», из тех, что обретается лишь в пустоте,
Которую природа не выносит. А Дании необходима
Стабильность христианства, чтоб мы оба были
Счастливыми, придворные, пейзане вкупе,
Чтоб Гамлет твой слыл дураком, убийцей, негодяем,
Кому платили за убийства, но лучше помолчим, мой друг,
( Поскольку много шума ты извлек из повести неясной,
Да и безумный принц мог отравить мозги),
Когда ему и всем его деяньям дан шанс заснуть и спать.

Внезапно в колокольчик позвонил он, — Свечей сюда!
Свечей! Свечей!
А по спине моей мурашки побежали.
—Но как мы заболтали, э… старый друг,
Грех нашей юности…Я слышал, что охота
На севере великолепна—Форстнесс, так ведь?
О, если бы я был свободен! Но эти кризисы и прочие дела...
И вот сейчас, — он на часы взглянул и встал, —
Король меня ждет в личном кабинете.
Дела со шведами. Прощай же, братец.

И я ушел чрез южные врата. Во внутреннем дворе
Король арабского коня учил походке.
Он спешился, меня увидев, и руки мои в руки взял,
Посетовал на мрачный взор мой,
На то, что редко я бываю при дворе,
И больше часа мы бродили, беседуя непринужденно.
Когда я уходил, расцеловал меня он в обе щёки.
alsit25: (alsit)
Салон на RUE GALANTJERE

—Нам ваша Дания шлет высочайших кавалеров
И с самыми красивыми усами,
С прекрасной кожей, и такой, что и старуха,
Признаюсь, устоять не сможет.

—Ах, нет, графиня, —
Я поклонился, улыбнувшись. — Вы старуха?
Такую лишь в Гиркании найдёшь, в лесу, средь волков или зубров,
Как мы Европу называем, что выгибается, как варвар,
На север и на юг, на запад и восток, и у границ
Залитой солнцем Франции, чей уникальный христианин король
Каким - то мудрым и национальным чудом
В своих владениях старух не допускает,
Но только дам, величия достигших, и молодых
В девичестве, подобных тем, кто здесь
Всей цельностью своей внимают посланнику - изгою из
Далекой Дании и с добротой, присущей чести.

Она мой страх подметила в невольной речи
И отвечала весело.— О, лорд Горацио,
Вы точно не парижский кавалер
Под маской северянина? Да нет же, наши куклы
Такою не владеют речью, пустые, как картонка.
Ну что ж, вы победили. И, помимо юности моей-
Иль, коль желаете, тех глупых дней и славных
Пред юностью моей сегодня - ко мне приходит
Высокий мальчик северных широт
И, наконец, усат, как я сказала, и простодушен,
Как статуэтка Купидона, честный и невинный,
И который, когда по нашим улицам гулял,
В накидке щегольской, с рукой на кружевах у подбородка,
Дал образец сердцам парижским,
Как если б дождь стучал по кровле бельведера.
Увы, когда спустя два месяца, вернувшись
Обратно в Данию, чтоб лавры увенчали за убийство
Отца, и сам Лаэрт убит был им тогда же,
Все тем же душегубцем, и королевства того принцем,
Медведем грубым, знаменитым человеком, Гамлет ему имя….

Прежде чем боль от этой реплики прошла
И я собрался, чтоб ответить ей достойно,
Седой старик граф, кто спокойно улыбался
Беседе нашей, вдруг вскричал. —Убийство,
Сказали вы? Мы на забавной почве.
Графиня требует беседы о любви. Вас уверяю,
Что этот термин не значительней пароля
(словно масонов знак), чтобы подмигивать или коситься
Для стихоплетов романтических, читателей включая.
Я думаю, что, как второе, я знаток. Но вот любовь!
Ба! Тут я не отличу орла от решки…
Или, ха-ха, ха- ха, скорей, решетку от орла.
Но по признаньям тех, кто поклоняется любви, любовь
Приносит только вздохи и сопенье. Но что еще
Так возбуждает аппетит и заставляет
Дрожать от наслажденья с головы до ног,
И это жизнь получше, чем разнюхивать пикантные детали,
Читая брань или болтая с другом за обедом,
О том, как по башке кого-то, и в мешок, да в Сену.
Тихо! Вы видите ничтожность у колбасного стола,
Закуску проглотившую – с засаленным воротником?
И это месье де Паттс, чьи книги проболтали
Все о салоне нашем, кровопролитные истории его,
И каждая надушена моралью и высоким чувством,
И там история та самая, которую графиня
Поведала, из - за которой (но почему?) такой шум поднялся.
Такое, явно, не могло случиться,
Уж слишком хороша, и столько там убийц,
Когда являются в конце повествованья,
Которое и старина Сенека не смог бы сочинить,
Но нет в ней мастерства, а есть затей избыток.
Вот этот малый - Гамлет, за ниточки всех дёргающий, он
Мог стать бы мелодрамы королем. Когда б я не был занят,
Дай мне чернильницу иль две, я эту повесть за основу взяв,
( Умения не требуется в чем) то написал бы драму,
Которая на ярмарках народ поднимет со скамеек
На добрые сто лет, а может (как наш парижский умник
Викарий из Медоны ясно указал -
Скотов поболе там, чем в Quatre Vaches)
И в Оперу набьет мужланов на сезон…

Я переждал его и отвечал смиренно, — Его Высочество
Изволило острить, но знаю…— И голос мой все более твердел,
И громче становился, чтоб слышали все эти по соседству),
— Принц Гамлет не легенды персонаж.
Он жил, и был мой друг, теперь, увы, усопший,
Уже как тридцать лет он почивает в склепе Эльсинора,
Где наши короли ждут воскрешенья
В день трубных звуков Страшного Суда,
Когда реестр аспидный очистят от всех мучительных оценок,
Не станут нужными все оправданья, объясненья,
Останки там лежат, все эти годы - друга голос,
Так воздадим ему…

Я помолчал – дыхание перехватило,
И оглядел собравшихся вокруг -
Полдюжины иль около того. И вдруг прозрел
Ужасное я в этих душах. Вот похоть у одной при виде,
Как дух нагой мой тащится, стыдясь и задыхаясь,
Как те, кто сострадает калеке бедной,
( Страшась, но чувствуя, что оторваться невозможно),
Кто на обочине о смерти молит или о лекарстве.
В другом же - явный дискомфорт, тревогу
Из-за блистательного, стильного мгновенья,
Разрушенного честным чувством, так гурман
Боится голодающего попрошайку за спиною,
Пока над сочным каплуном он празднует в таверне,
И гладит брюхо. Еще один, со ртом открытым,
Стоит, как малое дитя, дивясь жонглеру,
Смущенное его забавным трюком, но ожидая продолженья.
А этот, заскучав, уже убрался
Туда, где пурпурный графин в буфете интересней.

— Фу ты, мой лорд, вы говорите, как немецкий пастор,—
Любезно возразил граф, не забыв про зубочистку.
Графиня страстно отразила выпад— Нет, не так!
Как можно говорить такое? А северная эта грусть
Идет ему вполне, прелестна бесконечно,—
И улыбнулась мне.—Ах, он так злобен!
А мне, скажу я за себя, мой лорд Горацио,
По нраву ваша пылкость, ваша связь с покойным другом,
Должно быть, Гамлет одаренным был весьма …
Но ведь не следует ему разить моих прелестных кавалеров.
И все ж, позвольте мне сказать, меня не убедили,
( Своей отважной речью, защищая принца)
Что он и мне по нраву должен быть … как…некто…—

—Кто, миледи?

—Вы!

—Ах! – я воскликнул.

—Способность к дружбе, — она шепнула, — и верность ваша
Так и лучатся с вашего лица…

И взор ее стал мрачен.

—Помилуйте — я приступил…

Невыносимый шум
Привлек мое вниманье. Граф в рукав вцепился
Какому-то напыщенному недоноску, и на меня толкнул,
Крича одновременно.— Ба! Благословенная удача!
Месье де Паттс,— сказал он, излучая благодушье.

— А вот, месье, почтенный джентльмен,
Сам лорд Горацио из датского двора,
Он знает Гамлета из вашей книги.
—Да ну? — холодный взгляд, —Так вы читали мою книгу?

—Боюсь, что нет.

—Ну что ж, тогда должны прочесть.

—Прости нас, милый принц...

—Что, что сейчас сказали?

Он что-то подхватил с подноса
И сунул мне под нос, держа в щепоти:
— Попробуйте одну, соленые креветки превосходны!
alsit25: (alsit)
Фауст

Werden и Sein,  как эта дихотомия стара
Позвольте мне налить ужасного немецкого вина,
Яд горький для того, кто только возвратился
Оттуда, где вкушал он от священных итальянских лоз...

Двенадцать лет тому, как Гамлет умер,
Когда от Фортинбраса, короля,
Я титул получил советника и лорда,
И земли, и добро, как следует по чину,
И, возвращаясь из посольства в Ватикане,
Остановился в Виттенберге помечтать,
И вот, сидел я в незабвенном кабинете
Теолога, брадатого чрезмерно, тогда любил его я,
И кто теперь - здесь имени его не назову- уже
Ушел по старой, чертовой тропе к проклятью,
И с темпераментом его от кроткого Христа отрекшись.
И с Князем Демонов составив договор –
Но вот тогда, когда я был с ним дружен, то мудрее
В Европе не бывало мудрецов, в Париже,
Оксфорде или в Болонье.

                                  — О, Лорд Горацио,
Нам с этой встречей повезло. Недавно
Мысли мои, взыскуя сути и отмычки,
По всей Европе рыскали, по дряхлому вертепу
С его епископами, королями, где бюргеры и потные крестьяне,
Где войны и союзы, атаки и контратаки
Политики всей нашей -  в поисках основ
В их постоянном измененье, и в течении того,
О чем нам Гераклит поведал, или, коль угодно,
Постичь безумные события, в которых
История нагромождалась перед нашим взором,
Прекрасный драгоценный камень,
Металл всех замыслов из выбросов руды,
И здесь, когда стою я у печи весь в саже
У смрадных гор, где шлак повсюду,
Вы появляетесь из этой кучи, из рассказа
(Хотя банальном, и давно) о Гамлете, о друге вашем,
Вы извлекаете одно событие, пускай по-философски,
Событие в запутанной цепи событий.
Скажите, старый друг, какое же из главных
Событий нам извлечь из россказней таких?

—Что Гамлет был оправдан, — начал я и….

                                                                 —Ба!
Вы говорите, как недоучка, примитивно мысля…

Я загорелся— Как человек - оправдан,
Как христианин, как знатный, и 

                                         Он отмахнулся

—Здесь важно то, что Клавдий, Королева,
Сам Гамлет и Офелия, и вы, и призрак,
Весь каталог всех ваших привидений
Не женщины, да и не мужчины вовсе...

—Не женщины и не мужчины? —
Я спросил. — Принц Гамлет – это человек…

—Мой дорогой, ваш Гамлет менее их всех!
Когда какой - то человек, который, вступив в историю,
В универсальное вступает, однажды миновав
Абстрактный символ пред кичливой дверью
Высокой философии, то нет ему возврата
Во глупую лачугу из костей и плоти.
И не настаивайте на банальных оправданьях,
Которые легко с событием связать - что сделал человек
В такой-то день апреля, то мир текучего песка.
Вы защищаете того, кто вас бежал, чтобы стоять на камне.


Он помолчал и отхлебнул. —Ах, хоть согрелось брюхо,
Нет, не от вашего вина – саксонского свиного пойла –
От вашей повести печальной. И, слушайте! Ту тайну,
Что он поведал вам, безумец этот и философ,
Те сантименты, быть или не быть,
Вы видите, куда он клонит? Как я уже сказал –
Что это Sein и Werden, все та же дихотомия, увы.
Вам разница ясна меж быть и становиться?
И разве это самое Не Быть (что аверс Бытия),
Не Становление – синоним жизни,
Поток, движение, и мысли ребенка или женщины, когда
Синоним бытия предвечного Не - Бытие,
В вульгарном смысле не синоним Смерти?
Тогда мы видим две альтернативы
В - быть или же в не - Быть, и что нельзя перевести,
Как – жить  иль умереть.  Позвольте записать мне это.
Да, черт возьми, как хорошо! Или на шаг назад -
Коль Бытие и Становление - два рога
Дилеммы друга нашего, и все мы рогоносцы,
И, как сказал я, Становление есть жизнь,
Чрезмерная в тщете, и, как трава, всего лишь однодневка,
Тогда и Бытие предполагает некий высший смысл.
Тогда альтернатива не лежит
Меж жизнью – Бытием иль Становленьем – смертью,
Скорее, меж высшей жизнью
Философической, где вечность обретает человек,
Та, что Идея, и другая –
В ничтожной жизни обстоятельств – короли
Умершие, советники и королевы в блуде -
Все призраки в подвалах. Мы знаем то, что выбрал Гамлет.
Принц...

Я просиял на драгоценное мгновенье.

—Но есть еще ведь, — он улыбнулся,— череп …

— Что, череп?— я вскричал.

— Да, череп Йорика, шута из ваших. И что за символ…
(Ибо материя всего лишь остроумья шелуха, а может духа …
Пока весь этот мир - дом Бога опустевший)
Символ земли, и лестницы подножье,
Где Бытие вдали, а все лишь Становленье!
Оттуда шаг за шагом мы идем всерьез.
И гляньте, король и королева, советники и слуги,
И каждый в своем круге, вступая в Бытие,
( Хотя, мне трудно увидать в каком порядке),
Пока мы не достигнем самое вершины.

И кто, - смотрел он на меня – вне нас и этих всех?

Я предложил легко, конечно же принц Гамлет

Клянусь, что он почти со мною согласился
И рот почти открыл, чтобы воскликнуть – Да!
Но – Нет!— вскричал он, словно
Упрямый блеск вдруг прояснил его глаза.
                                            —Совсем не ваш принц Гамлет,
Скорее, — он помедлил для эффекта,—
                                                           Призрак!
(А может вдруг он в попугая превратить меня?)

— Призрак отца его…Ах, как же это согревает брюхо!
Наполнил он бокалы и, поспешив, глотнул,
И начал говорить, еще не проглотив вина,
—Во-первых, кругообразность примем во внимание –
К тому ж линейную, словно отвес с земли и до неба,
От черепа (как я упоминал, похожего на землю),
И к призраку (пусть это будет дух) – круг идеальный.
Итак, смешаем череп с призраком и сразу
Нам явлен человек типичный, и порочная солянка
Из Бытия и Становления. Отнимем череп
И вот вам чистый дух. А вычтем призрак -
Останется земля.

Он покачал усердным пальцем
Перед моим лицом. — Но перейдем мы ко второму пункту.
Призрак, по качествам своим иль по природе,
Поскольку он не материален вовсе,
Занять заслуживает верхнюю ступеньку на стремянке нашей,
И, в-третьих, далее – что призрак, то предел,
Которому принц Гамлет отчужден, как все мы,
И более того, он, как соперник главный
Всего трагического повествования
Идет, как к цели, к будущей борьбе,
Словно к реальности, осуществленью.
Ого! Итак, достигли мы другого и беспримесного круга,
От призрака до призрака – ведь этот призрак историю и заварил
( Где Гамлет ваш) и доведя до боле важных привидений,
( Наш друг), и так вполне своей достигнув цели,
И что отражено в его решающих словах о Бытии.
От призрака отца до призрака сынка!
И к – эврике!
                           Обеспокоилось его лицо
Внезапным скептицизмом, он всадил перо
В бутылку, и нацарапал быстро и бессвязно фразу на бумаге,
Крича при этом — Ба!
Но это, добрый друг, тень Троицы Свято…
В колесах колесо, орбита вне орбит!

Глядел я на него, и, честно говоря, я видел
Как каракатица тьмой лапок шевелит. 
Как ухватить ее, пока всю кровь не выпьет?

Но голос, наконец,— Карета ждет, мой лорд!

Он выкрутил мне руку— Вы на письма
Ответите, возникнут ведь вопросы?  Спасиби вам, спасибо вам, спасибо.
alsit25: (alsit)
Конюх

Неведомых копыт на мостовой полночной звук
У Везерского постоялого двора. И Ричард, конюх, выбегает,
Держа светильник высоко, да так, что рот разъятый,
Как и глаза, похожи на пещеры.

— Вы новость слышали?

— Коня прими, - ответил я. – Друзья, какую новость?

—Да из дворца. Про Мери, шлюху, но нраву легкого
Нет, не канаву, что Гамлет орошал без меры,
Когда был в настроении! Слыхал, он был распутен,
Словно соседа семьдесят козлищ – но мертв же,
И королева с королем мертвы...

— О чем ты говоришь?

—Ты прибыл с севера, и новостей не слышал?
Безумный Гамлет, кто о прошлом годе отца убил
И королеву отравил и Клавдия -  вот добрый был король,
Он им морозник капнул в уши, пока они дремали…
А яд он получил от привидения, перехватившего на лестнице его…
Но короля побочный сын, принц Фортинбрас, норвежец,
Удачным выпадом рапиры поверг злодея под конец
И правит нами вместо короля, благослови его Господь.

Фонарь в его руке качнулся.

— Но рассуди, — сказал я, —
И сам я из дворца. Ведь это я, Горацио,
Который…


— Ложь славная! Я знаю вас, студент вы,
И изучать сбираетесь Платона и Гарри Таттла
В Виттенберге, бьюсь об заклад, с пьянчугами другими.
А на неделе Горацио наш город посетил
(Хотя я сам его не видел) – приятный полноватый человек,
Образ придворного. К тому же шарф его
Желтее золота стократ. И нечестивца принца
Он именно разоблачил. Он говорит, что этот Гамлет
Держал неповоротливую сучку, Оливия ей имя,
С которой он играл все время, повышая ставки.
Вы понимаете, о чем я говорю – есть пара шлюх у нас
К услугам вашим, мой господин, без сифилиса, я клянусь вам.
И даже пенни хватит. Вот отведу лошадку я в конюшню
И к ней вас отведу. Но вы скажите, это правда
( Коль из дворца вы), что этот сумасшедший горлопан
Мог в нос соломинку засунуть и курицей кудахтать,
Качая головой вот так или мочиться в ров
Прям из окна, и петь про Гога и Магога
(Двух бесов и его партнеров в кости)? Я слыхал,
Горшок носил он вместо шляпы и проповедовал
Он мертвым или рыбам, а то и просто, будучи один,
Ну, расскажите же о сумасшедшем…


Я отвернулся
И сделал несколько шагов во мрак двора
И там увидел звезды и, возвращаясь по следам,
Пошел в конюшню, где дышали лошади спокойно,
Поддерживая мрак еще погуще темью, тускнел фонарь
В углу конюшни.

— Скоро ты узнаешь, — я начал, —
Все то, что рассказал ты - ложь, —и помолчал, припомнив
Любимый голос друга, который умолял Горацио,
И никого другого, израненные честь и имя оберечь.

— Поверь мне, — я вскричал, — я тот Горацио
Друг принца Гамлета, мне дорогого…

— Как дорогого, если своего
Отца убил он…?

Я терпеливо объяснил.

— Покойный Клавдий совершил убийство,
Накапав яду в ухо королю,
Когда он спал…

— Но так ведь хитрый Гамлет
Убил и короля, и королеву… ядом….

— Не убивал он их….

( Я вежлив, ибо правде верен, единственной возлюбленной моей).

— Он короля пронзил…

(—Ха!)
… но как убийцу
Отца.

— Проще и проще, — он сказал. — А королеву?

— Она от яда умерла.

— Того, что сын накапал в ухо?

—Да нет! Она глотнула то, что приготовил сам король!

Затряс я головой.

Он живо заключил,— Чтобы убить жену?

— Да нет, яд был для Гамлета,
Когда б рапира с ядом не помогла.

— Что за рапира?

—Та, —заметил я, уже сквозь зубы, —
Что молодой Лаэрт использовал в дуэли
С Гамлетом.

—В какой еще дуэли, и кто такой Лаэрт?

— Да сын Полония, вельможи!

—Вот тут ты и попал! Ведь сына звали Розенкранцем.

— Нет, Розенкранц, — заметил я, едва уже дыша, —
Друг Гамлета, его соученик.

Глаза его блистали как у беса, зад подтирающего, — А!
Ты ошибаешься, но тот был Гильденстерн!
Но лучше мне скажи, раз то Лаэрт орудовал рапирой,
Как Гамлет ею короля проткнул?

— Дерясь,

Они случайно обменялись ими….

— Безумен был Лаэрт,

Как Гамлет? И скажи мне, ради бога,
Зачем же королю, как говоришь, так принца не любить,
Чтобы убить его?

—Да потому что принц узнал,
Что Клавдий погубил отца его однажды…

Я снова помолчал, обдумывая отступленье
От подлого врага и с поля брани,
Но клятва, данная в час смерти,
Металл упрямый, Я сказал спокойно.

—Послушай. Я сам Горацио
И друг того, кто был честней и кротче
Всех принцев в мире. И однажды в полночь
Ему явился призрак и его призвал….

—У призрака
Твой принц разжился ядом на ступеньках?

— Отца его был призрак, рассказавший, как Клавдий,
Чтоб троном завладеть и королевой, ему влил яд
И попросил о мести…

— И принц прикончил короля?

— Нет, не тогда, он не уверен был,
Что призрак тот реален и правдив,
( И по другим причинам, соблазнен сомненьем)
Но Клавдий побледнел во время пьесы,
И начал каяться в своих молитвах
И Гамлет понял - брат отца его есть Каин...

— И потому он виноват? Я тоже бледен,
Тебя наслушавшись. И, значит, я убийца?
И я молюсь, и, значит, ты объявишь скоро
Что блядь Оливию, паскудную певицу,
Во всей дворцовой ржи никто не пропахал?
А Гамлет не безумец, а философ…
Как твой Платон и Гарри Таттл… минутку!
Ведь этот самый Гамлет добрейшего Полония убил?

— Случайно... Он подумал - это крыса.

— Вали отсюда, иль подумать я могу – ты призрак.
И спи один. Ты не получишь шлюхи.
alsit25: (alsit)
ПРОЛОГ


Пять лет уже прошло со смерти принца,
Пронзенного на роковой дуэли отравленной рапирой,
В присутствии несчастной женщины и короля,
Когда я ночью той не мог заснуть в моем покое
И вышел на террасу, где сторожил Бернардо,
Мой друг, и вниз смотрел на город.

—Какие призраки могли б явиться ночью!—
Сказал он. — О, добрый мой Горацио, ничто не отвечает.
Взгляни на этот молчаливый город,
Как спят там крепко, вряд ли несчастливо,
В высоких башнях, но легко их поразить
Ударам молнии Христовой. Вот, ты смотришь,
А там лежит на ложе тот, кто нынешний король,
С открытыми глазами, и новых призраков дрожащих
Полно там, блуждающих по разным залам,
И по углам застывших в темноте, как дети.

—Ты думаешь, — спросил я, — что дрожит принц Гамлет,
Когда он отворяет дверь? Я вижу, как он двигается там,
Высоко голову подняв, с раздутыми ноздрями,
Как гончая, нетерпеливо, пока последних врат
Он не достигнет, где помедлит, чтобы разум
Пронзая истину, сцепился с ней, пока
Рука его портьеру не отдернет и увидит…

—Себя!— вздохнул Бернардо, —у гобелена труп,
Пронзенный собственной рапирой.

—Что это значит?

—Он мертв,— сказал Бернардо,— и сам того желая,
И, поскольку захлопнулась темница жизни в его духе -
Он путник, а не трус, пред жизнью лебезящий.
В конце он подытожил сумму бесцельных дней,
Он принял вызов и теперь он призрак новый,
И на вопрос свой он нашел ответ – он сам.

— Возможно, —я сказал — единственная тайна
В счастливый день открoeтся, Бернардо,
Когда закроет нам глаза священник в капюшоне.
И мы – ты, да и я в мгновение поймем
Как этот невозможный лабиринт устроен -
Невечных наших лет и душ. Но он - то был король …
Не муравейника убийств и вожделений…
И Гамлет понимал, что принц он бесконечного пространства.
Он сам и есть ответ, теперь мы знаем, Гамлет
Лишь вечностью отныне занят...

Ударили часы.

— А ты, Горацио,—
Прервал Бернардо мои мысли, —чем займёшься?

—Последнее желание исполню мертвеца ... потом же…—

Гул вооруженной поступи на камне
Несказанным оставил то, что не сказал я.
alsit25: (alsit)


Хоть порыдали б, как прежде
это бывало,
не скалили зубы,
не крутили сальто для полного зала.
Разок бы подумали
причина есть для невзгоды,
Знаю о том не один я,
Старец белобородый.

Каждый для маскировки
корчит здесь рожи,
Чтобы не угадали,
как тяжко нам тоже.

Деянья ваши не ваши,
а лживы на деле,
И вправду, что стенку
пробить головой хотели.

И улететь далеко, навечно
к воле, как все мы.
Дней не считать гнетущих
или все семь их.

Знать, не совсем нам по нраву
этой земли щедроты.
Но ведь мы к ней могли бы
слова подобрать и ноты.


Оригинал:

http://teksty.org/stanislaw-soyka,stary-czlowiek-oglada-tv,tekst-piosenki

alsit25: (alsit)
Из карьера каменных затычек рта,
Глаза кругом на белых спицах,
Уши - охватывают морскиe бессвязности.
И дом твой нервная голова – Бог - шар,
Линза милости,

Твои подпевалы
Вкручивают дикие клетки в килевую тень.
Толкая, словно это сердца,
Алая стигмата в самом центре,
Верхом на кляче - волне к пункту прибытия,

Таща свои волосы Иисуса.
Сбежала, думаю я?
Мой разум обматывает твой
Старый в ракушках пуп, атлантический кабель,
Храня себя в состоянии чудесного заживления.

В любом случае он там всегда,
Робкий вздох на конце провода,
Изгиб воды скачущeй
К моим мокрым палочкам, ослепленным и благодарным,
Касаясь и высасывая.

Я не звонила тебе,
Я не звонила тебе никогда,
И все же, и все же
Ты перенес меня через море,
Толстую, алую, плацента

Парализует бьющихся любовников,
Кобра свет
Выжимает вздох из кровавых колоколов
Фуксии. Я не могу дышать,
Мертвая и безденежная.

Передержанная, как при рентгене,
Да кто ты такой?
Облатка ? Обрюзгшая Мария?
Да не откушу я от тела твоего,
Бутылка, в которой живу,

Мрачный Ватикан.
Меня тошнит от горячей соли,
Зелёные, как евнух, твои желания
Шипят на мои грехи,
Прочь, прочь, скользкое щупальце!
Нет ничего меж нами.

Оригинал:
https://allpoetry.com/poem/8498465-Medusa-by-Sylvia-Plath
alsit25: (alsit)
....... Окружающая среда рождает орган

Не правы были греки – не из наших глаз,
Из этих впадин, этих синих полюсов,
Лучи исходят, озаряющие нас.
То солнце дыры пробурило у висков.

И был не ухом изначально звук зачат.
То орган, песней горлиц порожден,
Расцвел в звучании; так воздух источал
Над Троей музыку, воздвигнув Илион.

То твердость камня и податливость воды,
Прогорклость ягоды и терпкий запах роз
Одели в луковки язык, от наготы
Укрыли пальца кость и пробудили нос.

И разум явлен был, чтоб увенчать среду-
Незваный, смутный; поначалу, чуть дыша,
Баланса ракушка качалась в море дум,
Но это голову учила плыть душа.

Ньютона числа, лирам космоса сродни,
Ввергают нас в круговорот иных миров,
В потоке образов, страстями наводнив,
Чтоб головы кружил Сирен гортанный зов.

Оригинал:

http://www.voetica.com/voetica.php?collection=1&poet=44&poem=1390

Profile

alsit25: (Default)
alsit25

July 2017

S M T W T F S
       1
2 3 45 6 7 8
9 10 11 12 1314 15
1617 18 1920 2122
23242526272829
3031     

Syndicate

RSS Atom

Style Credit

Expand Cut Tags

No cut tags
Page generated Jul. 27th, 2017 08:48 am
Powered by Dreamwidth Studios